На душе было гадко, если честно. Но деньги я оставила. А утром ещё зачем-то полила герань, хотя сама не понимала, к чему этот жест.
Рассада на моём балконе
В середине октября Андрей молча поставил передо мной на кухонный стол лист бумаги и шариковую ручку. Поставил осторожно, почти бережно, будто это была не бумажка, а раскалённая сковородка.
— Подпиши, пожалуйста. Я там карандашом отметил, где галочка.
Я взяла лист. Это оказалось заявление на регистрацию Татьяны Павловны в нашей квартире. Причём не временную, а постоянную. Для этого требовалось согласие всех владельцев жилья. Владельцев у нас было двое, и вот спустя полтора месяца моего существования где-то сбоку от их семейных решений им наконец понадобилась моя подпись.
— Зачем ей постоянная регистрация, если она у нас ненадолго? — спросила я.
Андрей потёр переносицу.
— Ну… поликлиника, пенсия, всякие оформления. Так проще.
— Она тридцать лет ходит в свою поликлинику.
— Ирин, давай только без этого, ладно?
— Я не подпишу. И ручку свою забери.
Он забрал. Я решила, что разговор закрыт. Но на следующий день, ровно посреди рабочего дня, мне позвонила Валерия. Я как раз заливала модель гипсом и держала телефон плечом у уха.
— Ирин, ну подпиши ты маме эту регистрацию, а? — начала она без приветствия. — У меня люди ждут, им ипотеку одобрили только до конца ноября.
— Какие ещё люди?
— Покупатели. Я же не могу продавать квартиру с прописанной пожилой женщиной. Кто на такое согласится? Я двушку продаю, добавляю материнский капитал и беру трёшку в новом доме.
Я на секунду перестала дышать.
— Валерия, ты что, продаёшь квартиру Татьяны Павловны?
На том конце повисла пауза. Потом послышался грохот — будто кто-то катался по коридору на детской машинке.
— Так она моя, — наконец сказала Валерия. — С августа. Мы с мамой к нотариусу ходили, на Центральную. Она сама захотела. Андрей тебе разве не говорил?
Гипс тогда схватился прямо в миске. Я молча выбросила испорченную смесь и развела новую. Руки работали сами: вода, порошок, шпатель. А в голове я считала, сколько раз за эти полтора месяца мне рассказывали про стояк, срочный ремонт и «буквально две недели».
Вечером я вывела Андрея на балкон, чтобы Татьяна Павловна нас не услышала, и задала только один вопрос:
— Ты знал с августа?
Он смотрел вниз, во двор, на припаркованные машины.
— Знал.
— То есть и про стояк, и про две недели, и про то, что Валерия продала квартиру, — всё это ты знал?
Он ответил не сразу. Потом тихо сказал:
— Она моя мать. Она отдала квартиру Валерии, потому что у той дети и ничего своего нет. А у меня есть ты. И квартира. По-своему это даже честно. Что я должен был сделать? На вокзал её отправить?
— Ты мог мне сказать.
— И что бы ты сделала?
И опять всё пошло по кругу. Я говорила про свой стол, про работу, про то, что меня просто поставили перед фактом. Он — про мать, вокзал и совесть. Мы простояли на балконе минут двадцать, пока не замёрзли оба.
К юристу я пошла в четверг. Консультация обошлась в 920 грн за полчаса. Кабинет находился в торговом центре над аптекой, и почему-то на её столе лежала одна детская варежка. Одна-единственная, без пары.
Там всё прозвучало намного яснее, чем дома. Квартира куплена в браке — значит, совместная собственность. Без моего письменного согласия мать мужа постоянно зарегистрировать в ней не смогут. Это железно.
А вот выселение — совсем другая история. Суд, иск, конфликт с собственным мужем, который тоже владелец и сам пустил свою мать жить. Сколько это продлится — никто не скажет. Юрист посоветовала оформить отказ письменно и очень хорошо подумать, готова ли я идти дальше.
Отказ я составила в двух экземплярах. Один отдала Андрею. Он даже не развернул лист, просто положил его на край тумбы.
Не помню точно, который был час, когда я той ночью вышла на кухню попить воды. Наверное, около двух. Татьяна Павловна сидела в темноте, в ночной рубашке. Перед ней стояла чашка с водой, к которой она даже не притронулась.
Я включила маленький светильник над плитой.
— Не спится?
Она сначала открыла рот, будто собиралась что-то сказать, но передумала. Потом всё-таки заговорила, глядя не на меня, а в окно:
— Знаешь… я у Валерии два месяца об эти самокаты спотыкалась. Она мне говорит: «Мам, ты же понимаешь». А я понимаю. Я, Ирина, сорок лет всё понимала. Всех понимала. А теперь вот у меня заяц на стене и журналы чужие.
Голос у неё сорвался, и она закашлялась — слишком старательно, чтобы это выглядело просто кашлем.
Я налила ей свежей воды.
Когда родился Матвей, Татьяна Павловна шесть недель спала у нас на раскладушке. Стирала, готовила, мыла посуду, пока я приходила в себя. Я это помнила. Конечно, помнила.
Я легла обратно и до утра ворочалась. Думала: ну что тебе стоит? Подпиши. Освободи балкон. Пусть женщина живёт. Старая же уже. Может, это я правда жестокая? Может, все вокруг правы, а я просто зацепилась за свой стол, как за флаг?
С этим чувством я утром и вышла на кухню. Почти готовая сказать Андрею: давай спокойно поговорим.
На кухне Матвей ел кашу. Татьяна Павловна намазывала ему хлеб маслом и говорила:
— Передай матери, пусть к весне балкон освободит. Я туда рассаду поставлю. Помидорчики посажу. Там солнце хорошее.
Я остановилась в коридоре.
— Вы же вроде ненадолго.
Она даже не смутилась. Улыбнулась уголками губ.
— Так и я не навсегда, Ириночка. Кто у нас вообще навсегда?
В субботу они втроём уехали к Валерии помогать с вещами. Я дождалась, пока за ними закрылась дверь, и заказала через OLX грузовой бус с грузчиком на двенадцать.
Потом сняла вытяжку, аккуратно сложила мотор, печь, инструменты, коробки с зимним и летним. Алоэ перенесла на подоконник — осторожно, с двумя руками. Оно ни в чём не было виновато.
Записку я написала на обратной стороне того самого заявления:
«Андрей. Я переехала к маме. Без спроса — у нас в семье теперь, кажется, так принято. Свою половину ипотеки буду платить, как и раньше. Подписи не будет.