Зубы в мусорном контейнере
Разговор мы всё-таки устроили девятнадцатого. Хотя нет, неправда — восемнадцатого. На следующий день у Матвея была контрольная по алгебре, и он из комнаты всё время просил нас не повышать голос.
Я к этому разговору подошла подготовленной. На OLX нашла однокомнатную квартиру на Дарнице: 9 000 грн в месяц, мебель есть, хозяйке я звонила лично. Всё расписала на листке и положила перед ними: половину оплачиваем мы с Андреем, вторую половину — Валерия. Татьяна Павловна возвращается к себе, а Валерия с детьми год живёт отдельно, снимает жильё и постепенно приходит в норму. С нашей стороны выходило 4 500 грн в месяц. Между прочим, это больше половины того, что я зарабатываю по вечерам. То есть я была согласна пахать ради чужой дочери, только бы снова сидеть за собственным столом.
Свекровь нацепила очки и прочитала мой листок от первой строчки до последней — так внимательно, будто перед ней лежал акт проверки из санэпидемстанции.
— Значит, ты мою дочь с детьми на съёмную квартиру отправляешь?
— Я предлагаю оплачивать вашей дочери половину аренды.
— В чужие стены? К неизвестно каким людям? С тараканами?
— Я уточняла. Тараканов там нет.
— Мам, — тихо вмешался Андрей.
— Что “мам”? Я всю жизнь чужих детей нянчила, своих двоих вытащила, а теперь, выходит, у родного сына пару недель пожить нельзя? Я же не навсегда приехала!
— Пара недель уже закончилась, — напомнила я.
— Ещё пара пройдёт, не развалишься.
Я посмотрела на мужа:
— Андрей, ты что думаешь?
Он взял лист, покрутил его в руках и положил обратно — точно туда же, где тот лежал. Потом сказал, что надо всё спокойно обдумать, а Валерии сейчас нужно хотя бы немного прийти в себя. В этот момент холодильник затрясся своим обычным предсмертным дрожанием — он всегда так делал перед тем, как на время замолчать. И мы почему-то все уставились на него.
А что мне оставалось? Я предложила ещё один, последний вариант. Пусть Татьяна Павловна остаётся в большой комнате, я даже куплю ей новый раскладной диван за свои деньги, только мой рабочий стол возвращается на место. На это она ответила, что приличные женщины в проходной комнате не ночуют.
Ну не ночуют — так не ночуют.
В тот же вечер я перетащила мотор на кухню и начала работать там, с девяти до одиннадцати, закрывая дверь. Гудит он почти как бормашина, только без перерывов и гораздо дольше. Свекровь заходила, молча стояла на пороге, смотрела на гипсовую пыль, осевшую даже на хлебнице, тяжело вздыхала и уходила. А жаловаться Андрею начинала уже из комнаты — достаточно громко, чтобы я тоже всё услышала через стену.
Слепки я тогда временно держала на балконе — в трёх обувных коробках. Это были гипсовые модели челюстей, каждая с номером на основании. Без них ни готовую работу не сдашь, ни новую нормально не сделаешь.
В первую неделю октября возвращаюсь домой — коробок нет. Балкон сияет чистотой, пол вымыт, а на табуретке красуется герань в маленьком ведёрке.
— Татьяна Павловна, где коробки?
— Какие ещё коробки?
— Те, что стояли на балконе. Белые. С гипсовыми зубами.
— А, эти… Ириночка, ну это же ужас какой-то, челюсти какие-то. Я подумала, брак или мусор. Вынесла. Убралась тебе, а ты даже спасибо сказать не можешь.
Я сорвалась вниз как была — в домашних тапках, с телефоном вместо фонарика.
Возле контейнеров мужчина из второго подъезда кормил кота. Он делает это каждый вечер. Кот у него толстый, одноглазый, и зовут его Иван Павлович. В детстве у нас во дворе жил почти такой же, только рыжий: бабушка с первого этажа наливала ему молоко в крышку от банки, а он не пил — просто приходил и садился рядом. Впрочем, не о том сейчас.
Две коробки я всё-таки нашла. Они валялись под пакетами, одна была разорвана сбоку. Третью, скорее всего, забрали ещё утром вместе с мусором. А именно в ней лежали шесть моделей, причём две — срочные. Пришлось обзванивать людей, извиняться, заново снимать слепки и всё переделывать за свой счёт. В итоге ущерб вышел на 4 700 грн.
Одна пациентка, преподавательница музыки, приехала повторно из Нежина на автобусе. И ещё привезла мне банку кабачковой икры, потому что ей, видите ли, было неловко меня снова беспокоить. Я извинялась перед ней, она — передо мной. Эту икру мы потом с Ольгой из керамического отдела съели в лаборатории.
Сумму я аккуратно написала на листке и прикрепила магнитом к холодильнику — рядом с расписанием тренировок Матвея.
— Это что такое? — спросил Андрей.
— Счёт.
— Кому?
— Тому, кто выбросил. Или тебе. Ты же её сюда привёз.
— С матери деньги требовать? Ир, ну не начинай. Она просто хотела помочь, прибраться.
— Я поняла, чего она хотела. Только людям завтра надо заново зубы делать.
— Ты вообще слышишь себя?
— Я-то как раз слышу.
Потом за стеной долго что-то глухо обсуждали. До меня долетали только отдельные слова: «родная мать» и особенно отчётливое «дожила». Ночью на телефон пришло уведомление из Приват24: перевод от Андрея Сергеевича — 4 700 грн. Без комментария, без смайлика, без единого слова в назначении платежа. Деньги я оставила себе. Можете меня осуждать, но возвращать я их не стала.