— Твой станок пока переживёт на балконе, не растает, — буднично сообщила свекровь и водрузила на мой рабочий стол вазон с алоэ.
Я так и застыла на пороге своей маленькой комнаты: в обуви, с пакетом из «АТБ» в руке. На месте настольной лампы теперь лежали её очки и аккуратная стопка журналов про давление. Там, где обычно стояли коробки с гипсом, приткнули чужую кровать с высокой спинкой. А на покрывале сидел плюшевый заяц без одного уха. Зачем женщине в семьдесят три года нужен этот заяц, я не понимаю до сих пор.
— Татьяна Павловна, что это значит?
— Ириночка, я ведь совсем ненадолго.
— А кто разрешил всё это сюда перенести?
— Андрей.
— Андрей в этой квартире живёт не один. Будьте добры, верните оборудование обратно. На балконе влажно, а один только полировочный мотор стоит примерно как ваша пенсия за полгода.
Она смерила меня таким взглядом, каким, наверное, три десятилетия смотрела на воспитательниц в своём детском саду. Заведующей она проработала долго и привычку разговаривать так, будто кто-то только что разлил компот, не растеряла.
— Девочка, у меня спина больная. Я твой мотор таскать не стану.
Таскать уже было нечего. За неё всё сделали утром. Андрей вместе с Матвеем вынесли из комнаты вытяжку, мотор, печь и ящики с инструментами, пока я была в лаборатории.
Я зубной техник. Девятнадцать лет делаю мосты, коронки, вкладки. С восьми до пяти работаю в клинике на Владимирской, а вечерами за этим столом беру частные заказы. Выходит около восьми тысяч гривен, иногда десять. Для нас это, между прочим, существенная часть платежа за квартиру: ежемесячно банку уходит двенадцать тысяч семьсот гривен. Жильё покупали уже в браке, платили пополам, и почему-то до того дня я была уверена, что важные решения у нас тоже принимаются пополам.
Я вышла на балкон. Мотор стоял на табурете. Рядом на верёвке болтались Андреевы носки, а раскрытый мешок с гипсом уже успело припорошить мелким мусором с дерева под окнами.
Андрей вернулся ближе к восьми вечера. Я встретила его прямо в коридоре, не дав даже пройти на кухню и сесть.
— Почему мне никто не позвонил?
— Ир, ну только не начинай. У мамы стояк меняют. Пару недель, и всё.
— Пару недель? Поэтому ей понадобилась кровать в моей рабочей комнате?
— А где ей спать? На полу?
— На диване в зале. Или в комнате у Матвея, а Матвей пусть временно поспит на диване. Ему шестнадцать, он не развалится. У тебя есть телефон. У меня тоже. Почему ты не сказал?
— Потому что ты бы не согласилась.
— Совершенно верно.
— Ну вот.
На этом он ушёл в ванную мыть руки. Вот такой у нас состоялся семейный разговор. Я крикнула ему вслед, что двадцатого сентября мой стол должен быть свободен. Из-за шума воды Андрей что-то ответил, но слов я не разобрала.
В субботу я поехала проверить этот самый стояк.
Да, следить за мужем некрасиво. Я это понимаю. Но я всю жизнь подгоняю коронки: если конструкция не садится, значит, кто-то ошибся с размерами или соврал в оттиске. А в этой истории у меня ничего не сходилось. Свекровь всю жизнь прожила на улице Грушевского — полчаса на девятой маршрутке. Радио в салоне орало так громко, что даже водитель время от времени морщился.
На площадке у соседей почему-то стоял одинокий резиновый сапог. Я нажала на звонок. Дверь распахнул мальчишка лет семи, с самокатом под мышкой. Он посмотрел на меня и сразу заорал вглубь квартиры:
— Мам! Тут тётя!
Ни рабочих, ни разломанных труб, ни перекрытой воды. В прихожей валялась гора курток, из кухни гремел мультфильм, пахло жареным луком, на батарее сушились детские колготки. Потом появилась Валерия, сестра Андрея, в халате и с мокрыми волосами.
— Ирина? А ты чего приехала? Мама же у вас.
— Я знаю, что у нас. Я стояк хотела посмотреть.
— Какой стояк?
В принципе, этого ответа мне уже было достаточно. Но я, конечно, осталась. Валерия поставила чай и рассказала, что с Романом они разошлись ещё в июле. С двумя детьми ей податься некуда, аренду она не вытянет, а мама сама предложила пожить в её квартире. Говорила она быстро и всё время поправляла полотенце, которое сползало с головы.
— У вас же трёхкомнатная. Маме у вас удобнее будет, Ир, ну правда.
— У нас трёхкомнатная, в которой я работаю. Вы надолго здесь устроились?
— Это не ко мне вопрос, — сказала Валерия и принялась искать младшему носок.
Домой я ехала злая. Причём сильнее всего меня почему-то бесил тот самый чай, который я непонятно зачем выпила. Андрей сидел на кухне перед тарелкой. Я опустилась напротив и спокойно пересказала ему всё: и самокат, и детские колготки, и Валерино «какой стояк».
— Ну разошлась она, — произнёс он, даже головы не подняв. — Ну дети у неё. Куда ей с детьми идти?
— Это объяснение про Валерию. А я спрашиваю другое: зачем ты мне соврал?
— Ир, давай без этого.
— Повторяю. Двадцатого сентября Татьяна Павловна возвращается домой. Или мы садимся и решаем, как жить дальше. Я не собираюсь шлифовать мосты на балконе.
— А если нет, то что?
Я действительно не знала, что будет. Так честно ему и сказала: пока не знаю. Он молча кивнул и доел ужин, а я пошла на балкон накрывать мотор клеёнкой, потому что к вечеру обещали дождь.