Сначала я даже не понял, о чём он говорит. А потом сосед пояснил: к воротам подъехала машина Виктора Сергеевича, из неё выбрались трое и сразу, не теряя времени, принялись трясти сливу. Именно сливу — то самое дерево, которое жена посадила в первый сезон после покупки участка. Слива никогда не считалась частью этой бесконечной «помощи». Но теперь какие-то мужчины приехали и снимали её так, будто им всё заранее разрешили.
Я тут же набрал дядю. Он не ответил. Потом ещё раз — снова тишина. Перезвонил он только примерно через час, когда я уже всерьёз думал сорваться ночью и ехать на дачу.
— Ой, а что случилось? — в голосе у него было настоящее недоумение. — Это же Олег Петрович и Роман. Нормальные мужики. Им яблоки нужны, у Олега Петровича сад в этом году вымерз. Я и подумал: у нас же полно, чего добру пропадать?
— Дядя Алексей, — я старался не повышать голос, хотя внутри уже всё кипело, — это моя дача. Мой участок. Ты мог хотя бы позвонить и спросить.
— Дмитрий, — сразу обиделся он, — я же для тебя стараюсь. Яблоки падают, портятся. А тут люди сами готовы собрать, переработать, детям отвезти. Ты что, жадничаешь?
Вот оно. То самое слово, которым всегда закрывался любой разговор. Стоило мне попытаться обозначить границу — и я тут же становился жадным. Как будто урожай, выросший на моей земле, изначально принадлежал всем вокруг, а я был лишь временным смотрителем при деревьях.
— Я не жадничаю, — сказал я, чувствуя, как с трудом удерживаю спокойствие. — Я просто хочу сам решать, что делать с тем, что растёт у меня на участке. У меня тоже семья. Мы тоже варим варенье, сушим фрукты, закрываем компоты.
— Так закрывайте, кто вам мешает? — дядя смягчил тон, будто разговаривал с капризным ребёнком. — Я же вам оставляю. Наверху на ветках ещё хватает. А люди уже договорились, настроились. Что мне теперь им сказать? Мол, извините, племянник запретил? Некрасиво как-то.
Ему было неудобно перед посторонними. Передо мной — нет. Перед моей женой — тоже нет. Мы же свои, мы поймём, потерпим, войдём в положение. А перед чужими нужно выглядеть щедрым и надёжным человеком.
Я отключил звонок и ещё долго сидел на кухне, уставившись в одну точку. Жена остановилась в дверном проёме.
— Завтра поедешь? — тихо спросила она.
— Поеду, — ответил я. — Надо наконец поговорить.
И вот теперь я сидел на корточках рядом с Виктором Сергеевичем и пытался подобрать первые слова для разговора, который, по-хорошему, должен был случиться ещё несколько лет назад.
— Дядя Алексей, — я достал из ведра крупное жёлто-зелёное яблоко, антоновку, и повертел его в руке, — скажи мне честно: ты вообще воспринимаешь эту дачу как мою?
Он перестал жевать, поднял на меня глаза поверх термоса и даже немного удивился.
— А чья же она? Конечно, твоя. Документы на тебя оформлены, я знаю.
— Тогда почему ты ведёшь себя так, будто участок общий?
Виктор Сергеевич поставил термос на разложенную газету и вытер ладонью губы. Он не выглядел ни злым, ни хитрым. В нём не было намеренной наглости. Просто он жил в другой логике, где слово «родные» автоматически означало «всё общее».
— Дмитрий, ты пойми правильно, — начал он. — Я ведь не себе это забираю. У Марины двое мальчишек, они яблоки мешками едят. У Максима сейчас непростой период. Олег Петрович когда-то, в девяносто восьмом, выручил меня из своей зарплаты. Я перед ним до сих пор в долгу. Не деньгами, а по-человечески: урожаем, поддержкой, помощью.
— Помогать близким — нормально, — ответил я, стараясь говорить ровно. — Только ты помогаешь им не своим, а моим. Ты приезжаешь раз в год, снимаешь всё лучшее, развозишь кому считаешь нужным, а мне достаётся то, что упало или осталось наверху. И после этого я ещё должен радоваться, что ты «помог».
Дядя нахмурился. В эту секунду я поймал себя на странной мысли: с отцом я бы так прямо, наверное, не заговорил. А с ним смог.
— Ты сейчас выставляешь меня каким-то… — он запнулся, подбирая слово, — будто я сюда без спроса влез. А я просто собираю урожай, который иначе сгниёт. Ты сам приезжал снимать яблоки? Тебе всё время некогда. А я приезжаю, собираю, перебираю, отвожу людям. Разве это плохо?
— В этом году я приехал, — сказал я. — Специально взял отгул. Приехал — а здесь уже ты. И ещё двое мужчин, которых я в глаза не видел, успели обобрать нашу сливу.
— Сливу? — Виктор Сергеевич даже выпрямился. — Я им ясно сказал: только яблоки. Отдельно предупредил, чтобы сливу не трогали, это ваше с Анной.
— Они сняли всё. До последней ветки. Сосед видел.
Дядя потёр переносицу. По лицу было заметно: ему действительно стало неловко. Но это была странная неловкость — не как у человека, который сам перешёл границу, а как у начальника, которого подвели подчинённые.
— Ладно, со сливой они перегнули, — пробормотал он. — Я с ними разберусь.
— Дело не только в сливе, дядя Алексей. Дело в том, что ты привозишь на мой участок посторонних людей, ничего мне не сказав. И при этом даже не понимаешь, почему это неправильно.
— Я не понимаю? — он вскинул брови. — По-моему, это ты сейчас выглядишь так, будто считаешь каждое яблоко.
Он всё-таки произнёс это. Пусть другими словами, но смысл остался прежним.
— Да, дядя Алексей, считаю, — спокойно сказал я. — Потому что это мои яблоки. И моя дача. Я не обязан раздавать урожай всем твоим знакомым только потому, что ты когда-то, тридцать лет назад, работал с ними на одной фабрике.