После моих слов между нами на несколько секунд повисла тяжёлая тишина. Дядя Алексей смотрел на меня, слегка сощурившись, и вдруг до меня дошло: он не столько сердится, сколько не понимает, что именно произошло. Ему пятьдесят восемь, он привык жить по старому семейному правилу, где «помочь родне» означало взять на себя всё и распоряжаться как общим. И, кажется, впервые за много лет он столкнулся с тем, что близкий человек прямо сказал ему: «Нет».
— Я, если честно… — он заговорил не сразу, будто подбирал каждое слово. — Я и не думал, что для тебя это настолько принципиально. Ты же никогда ничего не говорил. Я решил, что ты не против. Что тебе не жалко. Ты в городе, здесь появляешься нечасто. Я думал, наоборот, тебе удобно, что кто-то присматривает за садом.
— Мне приятно, когда ты приезжаешь как гость, — ответил я уже спокойнее. — И я нормально отношусь к тому, что ты берёшь пару вёдер себе. Но мне не нравится, когда урожай увозят десятками вёдер, а после этого на участке остаётся бардак.
— Бардак? — дядя Алексей нахмурился. — Какой ещё бардак? Я всегда всё за собой убираю.
— Пойдём, сам увидишь.
Мы обогнули дом и вышли к забору. Там, где дядя со своими помощниками, по всей видимости, устроил привал, лежала целая куча мусора. Пустые пластиковые бутылки, обёртки, пакеты, смятые газеты, одноразовые стаканчики — всё было свалено в одно место и прижато сверху кирпичом, будто это считалось уборкой. Чуть дальше валялись обломанные ветки: кто-то слишком усердно тянулся к верхним яблокам и сломал две большие ветви на антоновке.
Дядя остановился. Долго смотрел на эту картину, не произнося ни слова. Потом снял кепку, провёл ладонью по лбу и снова надел её.
— Это, наверное, Роман, — наконец тихо сказал он. — Я же говорил им: уберите за собой. Видимо, мимо ушей пропустил.
— Дядя Алексей, ты привёз сюда людей, которые не убрали после себя, поломали ветки и полезли к сливе, хотя ты сам сказал её не трогать. Я больше не хочу, чтобы чужие люди распоряжались на моём участке. Совсем.
Он снова замолчал. Обошёл мусорную кучу, поднял одну сломанную ветку, внимательно осмотрел место излома и аккуратно отнёс её к краю компостной ямы. По его лицу было заметно: ему действительно неприятно. Не потому, что я «пожадничал», а потому, что его собственное представление о помощи внезапно дало трещину.
— Понимаешь, — сказал он, не поворачиваясь ко мне, — у нас в семье всегда было иначе. У отца с братьями сад был как общий. Кто мог — тот ехал, собирал, потом делили на всех. Никто разрешения не спрашивал. Я думал, тебе тоже так нормально.
— Было бы нормально, если бы ты сначала спрашивал. Например: «Дмитрий, хочу взять пять вёдер для Марины и Максима, можно?» И я бы, скорее всего, ответил: «Конечно, бери». Но ты берёшь двадцать. Да ещё зовёшь знакомых. Это уже не помощь, дядя. Это самоуправство.
Он стоял ко мне спиной, засунув руки в карманы и опустив голову. Потом всё-таки обернулся. И в его глазах я впервые увидел не раздражение и не обиду, а настоящую растерянность. Так выглядит человек, который вдруг осознал, что несколько лет подряд поступал неправильно, хотя был уверен в обратном.
— А почему ты раньше молчал? — спросил он.
— Не хотел ссориться. Надеялся, что ты сам поймёшь. Но сегодня, когда ты привёз незнакомых людей, а они оставили после себя мусор и поломанные ветки, я понял: дальше делать вид, что всё в порядке, нельзя. Либо мы сейчас договариваемся, либо я просто перестану пускать тебя на дачу.
— Ты это серьёзно говоришь?
— Более чем. Новый замок я уже купил. На этих выходных поменяю. Ключ останется только у меня и у Анны.
Дядя Алексей долго смотрел на меня. Я был готов к тому, что он вспылит, начнёт спорить или тут же наберёт моего отца. Но он лишь коротко кивнул.
— Понял. С замком, наверное, правильно. Раз ты так решил — значит, так и будет. Без звонка я больше сюда не приеду.
Он развернулся и направился к машине. Я остался возле этой мусорной кучи, понимая, что убирать её теперь всё равно придётся мне. На душе было тяжело. Появилось мерзкое чувство, будто я совершил что-то нехорошее, хотя разумом я ясно понимал: всё сказано верно. Нельзя позволять даже родственникам распоряжаться твоими вещами без разрешения.
Дядя загрузил в багажник вёдра с яблоками. Я машинально пересчитал: семь штук. Ещё три стояли у крыльца. Всего десять. Он сел за руль, но перед тем как тронуться, опустил стекло.
— Дмитрий, я правда хотел убрать мусор перед отъездом, — сказал он уже без прежней уверенности. — Честное слово. Но раз ты сам увидел… ладно. Я не со зла. Просто мы так привыкли: всё общее, никто не считает. Теперь я тебя услышал. Больше так не будет.
Машина выехала за ворота и скрылась за поворотом. Я поднял ведро, забытое у калитки, занёс его в дом, потом достал большой мусорный пакет и вернулся к забору. Бутылки, фантики, стаканчики и сломанные ветки один за другим летели внутрь пакета. Странное, горькое удовлетворение появлялось с каждым движением. Будто я убирал не только чужой мусор, но и свою собственную иллюзию о бескорыстной родственной помощи.
Вечером позвонил отец. Я заранее понимал, что этот звонок обязательно будет.