— У него, говорил, человек и без куска хлеба может со двора выйти, а вот в дырявой обуви — ни за что.
Андрей резко отвёл взгляд к печке. Несколько секунд сидел неподвижно, потом наклонился, сунул руку под лавку и достал сапоги. Те самые. Чёрная кожа по-прежнему отливала глухим блеском, голенища держались прямо, будто мастер только вчера снял их с колодки.
Игорь сразу всё понял.
— Нет.
Андрей поставил сапоги перед ним.
— Обувайся.
— Не надо.
— Я не спрашиваю.
— Они его.
— Были его.
— Я не могу.
Старик поднял глаза.
— А в этой рвани, значит, можешь? — он коротко кивнул на развалившиеся ботинки.
— Что-нибудь найду.
— Где?
— На складе.
— Нашёл бы — давно бы не босой ходил.
Игорь даже не протянул руки.
— Уберите их.
— Не стану.
Андрей медленно провёл ладонью по голенищу, словно проверял шов.
— Год они у меня под лавкой простояли. Сначала всё думал: может, ошибка в извещении. Такое ведь бывало. Фамилию чужую вписали. Или ранен где-то. Или в плен попал. Потом фронт ушёл дальше, люди начали возвращаться, а я всё прислушивался. Скрипнет калитка — и сердце сразу: Дмитрий.
Он замолчал, а потом глухо добавил:
— А сегодня на пороге оказался ты.
Игорь опустил голову.
— Не он.
— Не он, — подтвердил Андрей, и эти два слова легли в избе тяжело, как камень. Потом он носком подвинул сапоги ближе. — Примерь.
Игорь долго сидел без движения. Наконец приподнял ногу. Портянка промокла насквозь, на пятке темнела кровь. Он снял грязную холстину. Андрей не произнёс ни слова, только подал сапог.
Игорь натянул его осторожно. Сапог сел почти как надо, разве что был немного свободнее.
— У Дмитрия здесь кость натирало, — негромко сказал Андрей. — Потому и делал пошире.
Игорь коснулся пальцами гладкой кожи.
— Добротные.
— Плохих я не шил.
Он надел второй сапог, поднялся и прошёлся по комнате. Хромота никуда не исчезла, но ступня теперь стояла уверенно, без прежнего болезненного перекоса.
— Я их верну, — сказал Игорь.
Андрей покачал головой.
— Нет.
— После войны привезу.
— Не привезёшь.
— Почему?
Старик поднял с пола старые разбитые ботинки и отодвинул их подальше.
— Потому что эти сапоги я шил для человека, который должен был вернуться домой с войны. А он не вернулся.
Андрей посмотрел на солдата прямо.
— Значит, носить их будет тот, кто пришёл вместо него.
Игорь медленно опустился на лавку. За весь вечер он ни разу не позволил себе слёз — ни когда рассказывал о Дмитрии, ни когда доставал фотографию, ни когда признался, что тот погиб, вытаскивая его из-под огня. Но теперь лицо его дрогнуло, и он закрыл его ладонями.
Андрей не стал утешать. Он поднялся, достал хлеб, отрезал два больших ломтя и один положил перед солдатом.
— Ешь.
— Не могу.
— Сапоги носить можешь, а хлеба, значит, не можешь?
Игорь провёл ладонью по мокрому лицу. Андрей пододвинул к нему миску с картошкой.
— Дмитрий корку любил, — тихо произнёс солдат, беря в руки горбушку.
Старик застыл.
И впервые с того дня, когда Наталья принесла похоронное извещение, Андрей увидел перед собой не казённую строку на бумаге. Перед ним словно снова возник живой Дмитрий: он отламывает хлебную корку, ворчит, смеётся, шагает рядом с этим парнем и по-свойски кладёт ему руку на плечо.
Утром машина должна была подойти к семи. Игорь собрался ещё в темноте: затянул ремни вещмешка, накинул шинель. Андрей сидел у печи.
— Ноги как?
— Нормально.
— Не давят?
— Нет.
— Правый?
Игорь понял, о чём тот, и впервые за утро чуть улыбнулся.
— Свободный.
— Так и надо.
У самой двери солдат задержался.
— Андрей Сергеевич.
— Что?
— Я всё равно приеду.
Старик посмотрел на него внимательно.
— После войны?
— После.
— Зачем?
Игорь помолчал.
— Не знаю.
Андрей кивнул в сторону стены, где на старом снимке четверо молодых бойцов всё так же сидели у бревенчатой стены.
— Приезжай. Буду ждать.
Игорь взялся за ручку двери.
— Спасибо вам.
Он уже шагнул на порог, но вдруг обернулся.
— Он вас очень любил.
Андрей долго ничего не отвечал. Потом отвернулся к окну.
— Знаю.
Игорь ушёл. Во дворе под ногами поскрипывал первый настоящий снег. Андрей стоял на крыльце и слушал удаляющиеся шаги. Всю жизнь он умел узнавать людей по походке: кто бережёт каблук, кто заваливает ступню внутрь, кто тянет ногу после старой раны. Теперь по улице уходил молодой солдат в сапогах Дмитрия: шаг, короткая задержка, ещё шаг — и хромота понемногу растворялась за калиткой.
Когда снаружи всё стихло, Андрей вернулся в избу и посмотрел под лавку. Целый год там стояли сапоги, за которыми никто не приходил. Теперь место пустовало.
Он снял со стены фотографию и поставил её на стол.
— Ну что, Дмитрий, — едва слышно сказал старик. — Посыльный твой дошёл. Парень хороший. Не зря ты его вытащил.
За окном коротко просигналила машина. Андрей Сергеевич поднял голову и тихо прошептал:
— Возвращайся, сынок.
