Звонил Артём.
— Виктория, у нас тут… небольшая загвоздка, — начал он таким тоном, каким обычно сообщают не о загвоздке, а о внезапном обрушении моста. — Мы сняли кухню, а у мамы за шкафами, оказывается, кусок стены просто отсутствует. Дранка вся сгнила, штукатурка держалась на честном слове. Мама плачет, кричит, что мы ей дом разнесли.
— Тогда переходи к соседям, Артём, — невозмутимо сказала Виктория. — Светлана ведь ждёт свой «альпийский глянец». Пусть её зять принимает драгоценность.
— Так в этом-то и беда! — голос Артёма тонко подпрыгнул. — Мы занесли к Светлане первый шкаф, а у неё кухня короче на пять сантиметров. И ещё подоконник торчит, мешает. Её зять орёт, что за такой «некомплект» платить не собирается. Требует скидку восемьдесят тысяч гривен или чтобы мы им подоконник отпилили.
Виктория спокойно отломила кусочек хлеба, не торопясь прожевала и только потом ответила:
— Ничего вы там пилить не будете. Объясни Светлане, что это авторский гарнитур, сделанный под рост Елены Павловны. Если ей не подходит — пусть покупает мебель на овощном складе. А за разборку и доставку деньги бери сразу. Две тысячи гривен вперёд.
Примерно через час позвонила уже Елена Павловна. На заднем фоне стоял такой шум, будто там одновременно ругались, двигали шкафы и ломали сарай. В трубке что-то трещало подозрительно громко.
— Виктория, доченька! Тут катастрофа! Светлана вопит, что я ей подсунула какой-то «неликвид», а у меня на кухне теперь дыра прямо на улицу! Я через неё Руслана вижу! Руслан смеётся, говорит, что теперь за солью будет заходить без стука. А Артём с этим зятем чуть не сцепились из-за какой-то планки!
— Мама, без паники, — ровно произнесла Виктория, поправляя очки. — Дайте трубку Артёму.
— Да, Вика? — Артём дышал так тяжело, словно только что тащил холодильник на пятый этаж без лифта.
— Слушай внимательно, великий инвестор. Берёшь Светлану под локоть и ведёшь её к маминой дыре в стене. Показываешь масштаб бедствия и говоришь: если она прямо сейчас, без разговоров про «завтра» и «потом», не отдаёт триста двадцать тысяч гривен наличными, ты разворачиваешь кухню обратно к маме. А её зять со своей базой остаётся ни с чем. И отдельно добавь: за двадцать тысяч гривен ты лично поможешь им подогнать шкафы под их чудесный кривой подоконник.
— Вика, какие триста двадцать? Она же триста сорок обещала!
— Двадцать тысяч — это уступка Светлане за моральные страдания. Ещё двадцать — нам на новые окна. Итого триста тысяч на базу, быстро и без философии. Маме скажи, что стену я закрою. У меня как раз есть знакомый мастер по сайдингу. Он давно мечтал потренироваться на объекте повышенной сложности.
Домой Артём вернулся уже вечером. Выглядел он так, будто побывал на фронте, причём не на стороне победителей. На одежде белели разводы мела, руки были исцарапаны, волосы взъерошены, зато во взгляде читалось почти религиозное уважение к супруге. Он без лишних слов положил на стол толстый конверт.
— Вот. Триста тысяч. Светлана с зятем теперь до полуночи будут прикручивать доводчики к пеноблокам. Зять сказал, что если ещё раз услышит про немецкую фурнитуру, уйдёт в монастырь и будет там строгать табуретки.
Виктория взяла конверт, быстро пересчитала купюры и аккуратно убрала деньги в ящик стола.
— А мама? — осторожно спросил Артём. — У неё ведь там теперь не кухня, а портал на улицу. И Руслан в проёме маячит.
— Маме мы купим нормальный крепкий гарнитур из сосны, — ответила Виктория. — Самый простой. Как хозяйственное мыло. Без блеска, без капризных доводчиков, зато такой, который не попытается уронить стену. И сантехника вызовем, чтобы раковина наконец перестала течь. Обойдётся всё примерно в шестнадцать тысяч гривен — как раз из того, что мы получили сверх моих накоплений. И на сайдинг ещё останется.
Артём опустился на табурет и потянулся к тарелке.
— Вика, а что за сюрприз ты упоминала маме по телефону? Ну тогда, когда Светлана ещё соглашалась забрать кухню.
Виктория улыбнулась той самой улыбкой, после которой у Артёма обычно начинал неприятно холодеть затылок.
— Сюрприз, Артём, в том, что вытяжка в этой кухне включается только вместе со светом в туалете. Ты, когда монтировал, так талантливо перепутал провода, что между этими двумя точками возникла прочная духовная связь. Я заметила это ещё вчера, когда пошла мыть руки.
Артём застыл с вилкой в руке.
— То есть у Светланы теперь…
— Именно, — кивнула Виктория. — Если она захочет пожарить рыбу, кому-то из домашних придётся сидеть в туалете и поддерживать освещение. Но ты не переживай. Это же индивидуальный проект. Эксклюзивная инженерная идея.
Она поднялась и подошла к плите. На этот раз в ковшике была не унылая перловка, а густое ароматное рагу с мясом. Режим суровой экономии можно было считать официально закрытым.
— Завтра поедем заказывать окна, — сказала Виктория, раскладывая ужин по тарелкам. — И Матвея запишем на курсы. А ты, Артём, запомни: вкладываться в мамино счастье — занятие благородное. Но только до тех пор, пока эти вложения не требуют выносить мозг собственной семье.
Артём ел рагу с таким видом, будто неделю жил на сухарях и раскаянии.
— Вика, я понял. Правда понял. Больше никаких сюрпризов.
— Знаю, дорогой, — спокойно сказала она. — Потому что банковское приложение я теперь закрыла отпечатком своего пальца. А твой палец, как ты понимаешь, временно признан профессионально непригодным и к системе не допущен.
За окном окончательно сгустились майские сумерки. Ночи в это время ещё оставались прохладными, но в квартире Виктории было тепло и спокойно. Деньги вернулись туда, где им и полагалось быть, справедливость получила своё, а Светлана на даче, скорее всего, уже в пятый раз за вечер отправляла зятя в туалет — включать вытяжку.
Жизнь снова встала на привычные рельсы. И в этой жизни здравый смысл, ирония и умение вовремя пересчитать семейный бюджет по-прежнему оказывались сильнее любого «альпийского глянца» и самых дорогих немецких доводчиков.