На следующее утро Наталью разбудил резкий, настойчивый звонок в дверь. До девяти еще не дошло, в квартире стояла та сонная тишина, когда даже чайник кажется слишком громким. Она накинула халат и вышла в прихожую, но Игорь уже успел метнуться вперед и распахнуть тяжелую дубовую дверь так широко, будто встречал не гостей, а комиссию с оркестром.
— Заходите, быстрее заходите, на улице сырость такая, простыть недолго, — засуетился он, тут же подхватывая большую клетчатую сумку.
На площадке стояла его мать. Плащ на ней был расстегнут, под мышкой она прижимала пластиковый контейнер с пирожками, а за ее плечом маячил Антон. У младшего брата Игоря на плече болтался огромный чехол с игровым компьютером, а изо рта торчала потухшая сигарета. Выбросить ее на лестнице он, разумеется, даже не подумал.
— Ой, Наташенька, ты еще в халате? — свекровь окинула ее быстрым, цепким взглядом, в котором мгновенно смешались оценка и упрек. Перешагнув порог, она даже не остановилась у коврика, чтобы снять обувь. — Уже почти десять, а хозяйка у нас только проснулась. Когда гости приходят, нормальная женщина к этому времени уже блины печет. Антошка с семи утра на ногах, голодный, бедный, как зверь.
— Доброе утро, — ровно сказала Наталья и встала так, чтобы Антон не смог протиснуться дальше. — Обувь снимаете здесь, на коврике. Я вчера вымыла полы. И сигарету убери, пожалуйста. В нашей квартире не курят.
Антон недовольно перекосил лицо, вынул окурок, сплюнул его себе в ладонь и нехотя стащил кроссовки. Бросил он их прямо посреди прохода, так что дверь теперь не закрывалась до конца.
— У тебя тут вечно режимный объект какой-то, шагу нельзя ступить, — проворчал он, боком протискиваясь мимо Натальи со своим системным блоком. — Игорь, куда вещи кидать? В ту дальнюю комнату?
— Да, неси туда, — слишком поспешно ответил Игорь, избегая смотреть жене в глаза. — Наташа как раз освободила место.
Наталья заглянула в свою рабочую комнату и застыла на пороге. На швейном столе, прямо на тонком дорогом шелке, валялись чужие провода, грязная картонная коробка из-под кроссовок и потертый рюкзак Антона. Пока она спала, Игорь просто сгреб ее лекала, отрезы ткани и рулоны в угол и свалил все бесформенной грудой на пол, почти вплотную к батарее.
— Ты что сделал? — спросила она негромко, но настолько четко, что Игорь непроизвольно дернул плечом. — Этот шелк стоит двенадцать тысяч гривен. Это ткань клиентки. Зачем ты скинул мои вещи под радиатор?
— Да ничего твоим тряпкам не будет, уберешь потом в шкаф, — тут же вмешалась свекровь, проталкиваясь в комнату так, словно уже давно имела от нее ключи. Она по-хозяйски распахнула дверцы встроенного шкафа. — О, а здесь просторно! Антону как раз хорошо будет, сторона светлая. Игоречек, диван этот надо выбросить, он старый, весь продавленный. Моему мальчику на таком спать нельзя, у него спина слабая. Возьмете нормальную двуспальную кровать, можно в кредит, с ортопедическим матрасом.
— Какую еще кровать? — Наталья шагнула вперед и с сухим щелчком закрыла дверцу шкафа прямо перед лицом свекрови. — О мебели речи не было. Антон приезжает временно, на пару недель, пока подыщет себе постоянное жилье. И если он вообще здесь останется, спать будет на этом диване.
Лицо свекрови вытянулось мгновенно. Губы стали тонкой жесткой линией, а в глазах вспыхнула та самая злоба человека, который привык командовать и вдруг столкнулся с отказом.
— Это что еще за разговоры? — она уперла руки в бока и резко повернулась к старшему сыну. — Игорь, ты слышишь, как твоя жена со мной разговаривает? Я приехала помочь устроить твоего родного брата, а мне тут чуть ли не дверцей по лицу хлопают! Ты мужчина в этом доме или декорация? Почему какая-то пришлая женщина будет указывать моей семье, где нам стоять и как нам дышать?
— Мам, спокойно, сейчас разберемся, — Игорь покраснел так, что багровое пятно поползло от воротника к шее. Он резко обернулся к Наталье, схватил ее за предплечье и попытался вывести из комнаты в коридор. — Пошли на кухню. Быстро.
Наталья легко сбросила его руку. Внутри у нее не осталось ни паники, ни желания заплакать. Только холодная, почти звенящая ясность. Девять лет молчания, уступок, попыток сгладить острые углы и закрыть глаза на наглость его родственников будто сжались в одну тугую точку.
— Руки убрал, — произнесла она тихо, но так жестко, что Игорь отступил на полшага. — И говорить мы будем здесь. При всех. Чтобы потом никто ничего не перевирал и не кричал, что его неправильно поняли.
— Ты совсем уже границы потеряла? — голос Игоря стал громче. Он чувствовал на себе тяжелый взгляд матери и ленивую усмешку Антона, который уже успел развалиться на том самом «продавленном» диване и беззаботно листал что-то в телефоне. — Я тебе вчера ясно сказал: Антон будет жить здесь столько, сколько нужно. Хоть год, хоть два. Это мой дом, я тут хозяин, я за все плачу, и я решаю, кто имеет право переступать этот порог!
— Твой дом?