Я узнала эту улыбку сразу: когда-то сама учила её так улыбаться — мило, безупречно, чтобы учителя таяли.
— Мария, — я наконец подняла на неё взгляд. — Ответь мне по-честному. Ты хочешь, чтобы дача Андрея перешла ко мне… или всё-таки к тебе?
В комнате стало так тихо, будто кто-то выключил звук. Дмитрий неловко прочистил горло и тут же спрятался за экраном телефона. Кира принялась рыться в сумке, изображая поиски ручки.
— Мам, ну зачем ты так? — Мария поморщилась. — Какая тебе разница? Всё равно потом это мне достанется. И зачем тебе в твоём возрасте связываться с налогами, бумагами?
«В твоём возрасте». Мне, между прочим, пятьдесят пять. В больнице меня до сих пор зовут на полставки, потому что молодые медсёстры не умеют ставить уколы старикам так, чтобы потом вся рука не была синяя.
— Знаешь что, — произнесла я негромко. — Я подумаю. До следующих выходных.
Мария сжала губы, но быстро взяла себя в руки.
— Ладно. Только не тяни. Оформление и так может растянуться на полгода.
Когда дверь за ними закрылась, я постояла посреди комнаты, потом подошла к серванту и достала свои бумаги. Провела пальцами по печати, будто проверяя, настоящая ли она. После этого набрала Ларису.
— Ларисочка, — сказала я. — Надо бы нам с тобой ещё один документ подготовить.
И вот после этого началось то, от чего у меня до сих пор по спине холод идёт.
Дня через три Мария позвонила. Голос у неё был уже не мягкий — жёсткий, звенящий.
— Мам, я всё выяснила. Дядя Андрей оставил завещание на тебя. Ты об этом знала?!
— Знала, — ответила я ровно, помешивая варенье в кастрюльке.
— И молчала?! Ты вообще понимаешь, что делаешь? Это же огромные деньги! Ты хотела всё себе забрать?!
— Мария, брат оставил это мне. Лично. И письмо приложил.
— Какое ещё письмо? Дай посмотреть!
— Нет.
Всего одно слово. Короткое, непривычное. Кажется, за всю её жизнь я почти никогда не говорила дочери «нет».
На том конце провода она даже задохнулась.
— Ты… ты ненормальная. Мы приедем в субботу. И ты всё подпишешь на меня. Как мать. Как нормальная мать, а не как жадная эгоистка!
Потом пошли короткие гудки.
Руки у меня дрожали, скрывать не стану. Я опустилась на стул и долго смотрела в окно, ничего перед собой не видя. Думала: может, правда я перегнула? Может, она ведь моя дочь, моя кровь, может, надо уступить…
А потом перед глазами всплыл Андрей в больничной палате. Как он держал меня за руку и тихо говорил: «Ирина, ты добрая. Слишком добрая. Тобой все пользуются, а ты всё равно добрая».
И дрожь прошла.
В субботу они явились втроём: Мария, Дмитрий и эта Кира. Дочь даже не поздоровалась. С порога прошла к столу и бросила передо мной стопку бумаг.
— Мам, хватит стоять столбом. Подпиши здесь и здесь. И до воскресенья освободи дачу. Теперь это моё.
Я молча вытерла руки о фартук. Потом достала из кармана халата сложенный лист, аккуратно расправила его и положила рядом с её документами.
— Это ещё что? — Мария прищурилась.
— Это, Машенька, дарственная. От меня. На дачу в Ромашково.
У неё даже лицо просветлело, щёки вспыхнули.
— На меня?!
— Нет, солнышко. На Полтавский детский хоспис.
