— …а затем в течение двадцати четырёх часов вывезены с объекта, — невозмутимо продолжила Юлия. — В противном случае всё имущество будет изъято в пользу государства для проведения экспертизы.
Валентина Павловна побелела так, будто у неё из-под ног выдернули пол. Мысль о том, что её бесценные банки, в которые были вложены недели труда, килограммы овощей и целое море уксуса, могут куда-то «изъять», звучала для неё почти как кощунство.
— Марина, — прошипела она, впившись в меня взглядом, — ну сделай же что-нибудь! Объясни им!
— А что именно я могу сделать, Валентина Павловна? — я беспомощно развела руками, старательно изображая полное потрясение. — Проверка пришла без предупреждения. Вы же сами видите, какие у них строгие требования. Придётся либо всё срочно вывозить, либо выбрасывать. А если выпишут штраф, мне его просто нечем будет платить. Разве что мастерскую продавать, чтобы рассчитаться.
Спустя час у входа в моё ателье снова появился грузчик. Только теперь он двигался не вальяжно, а с такой скоростью, словно за каждый лишний вздох ему начисляли пеню. Валентина Павловна лично командовала процессом: указывала, куда ставить морозильник, как нести сумки с банками и чтобы, не дай бог, не перевернули кастрюли. При этом она то и дело косилась на Юлию, которая стояла у окна и с чрезвычайно деловым видом что-то заносила в блокнот.
— Развелось бумажных начальников! — бурчала свекровь, с силой заталкивая посуду обратно в огромный баул. — Честному человеку уже и вздохнуть нельзя! Везде им акты, нормы, подписи! Ну и живи теперь, Марина, в своей пустой коробке, раз тебе родная мать глаза мозолит!
С этими словами она ушла, даже не обернувшись. Дверь за ней хлопнула так, что на стене дрогнула рамка с эскизом.
Вечером Дмитрий попытался завести привычную пластинку: мол, мама очень переживает, ей плохо, она даже плакала. Я молча положила перед ним распечатанные выдержки из налогового кодекса и визитку Юлии.
— Дим, — сказала я спокойно, — если твоя мама готова оплачивать мои штрафы, пусть возвращается хоть завтра. Только имей в виду: в следующий раз я вызову уже пожарную инспекцию. А они, поверь, разговаривают ещё суше.
Он перевёл взгляд с бумаг на визитку, потом на меня. И, кажется, впервые за всё это время до него дошло, что его любимая тактика «я вроде бы не вмешиваюсь, но мама же не чужая» больше не действует.
— Хорошо, — наконец выдохнул он. — Я понял. Сам с ней поговорю. Объясню, что работа — это работа.
Прошёл месяц. В мастерской снова пахло не маринадом и капустой, а хорошими тканями, горячим кофе и лёгким паром от утюга. Оксана вернулась. Я извинилась перед ней, сославшись на «временный организационный хаос», и сделала скидку, от которой она заметно смягчилась. Валентина Павловна не разговаривала со мной три недели, и, если честно, это оказалось самым роскошным подарком, который я получала за последний год.
А вчера она позвонила. Голос у неё был непривычно ласковый, даже слишком.
— Мариночка, тут у нас небольшая ситуация… Моя племянница, Кира, приехала из деревни. Ей остановиться негде, буквально на пару недель. Я подумала: у тебя ведь в мастерской диванчик есть…
Я посмотрела на своё отражение в зеркале и улыбнулась, поправляя воротник на манекене.
— Ой, Валентина Павловна, как неудобно получилось! У нас теперь ежедневные проверки из миграционной службы. Прямо с собаками ходят, каждый угол осматривают. Я сама лишний раз на этот диван присесть боюсь — вдруг выпишут штраф за нецелевое использование мебели.
В трубке повисла густая, тяжёлая тишина. Потом раздались короткие гудки.
Я положила телефон на стол, взяла портновские ножницы и с особым удовольствием сделала первый ровный надрез по рулону роскошного изумрудного бархата. Моё пространство снова стало моим. И, знаете, это чувство стоило дороже любых «осенних салатов» на свете.
