— Марин, только не начинай, — наконец выдавил Дмитрий, всё ещё глядя куда-то в экран. — Маме сейчас непросто. У неё дома и правда не развернуться. Ну постоят у тебя эти банки месяц-другой, что случится? Ты же там не хороводы водишь, площадь позволяет. Будь великодушнее. Она всё-таки человек в возрасте.
— Человек в возрасте сегодня едва не расколотил мне раскройный нож казаном для плова! — я сорвалась почти на визг. — Дмитрий, у меня там светлые стены! Ковролин на полу! А она собралась притащить морозильник, из которого будет капать вода!
— Хорошо, хватит, я с ней поговорю, — недовольно пробормотал муж.
Но по его лицу я прекрасно прочитала: в переводе с языка Дмитрия это означало «я тихо пережду, а там, глядишь, всё само как-нибудь утрясётся».
Само, разумеется, не утряслось.
Утром я подошла к мастерской и застыла ещё на пороге. Валентина Павловна уже караулила у входа, будто брала объект штурмом. Возле неё переминался грузчик с таким ароматом, словно вчера он отмечал сразу три праздника подряд. Рядом стояла древняя морозилка «Бирюса» — облупленная, тяжёлая, с видом пережившей несколько эпох. Казалось, она гудела и дрожала даже без подключения к розетке.
— Открывай, Марина, — распорядилась свекровь вместо «доброе утро». — Мы специально пораньше приехали, чтобы твоих дамочек не распугать.
Дальше в мастерской началась настоящая оккупация. Я пыталась оттащить папки с эскизами подальше от рук грузчика, на которых блестело что-то подозрительно жирное, а Валентина Павловна тем временем разворачивала хозяйственную кампанию с размахом полководца. Уже к полудню моё аккуратное пространство для примерок и работы превратилось в нечто среднее между кладовкой, дачным погребом и складом заготовок.
В воздухе повис тяжёлый дух чеснока, укропа и рассола. Он был таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножницами вместе с тканью. Рулоны дорогих материалов впитывали этот аромат без малейшего сопротивления.
— Вот теперь красота! — довольно объявила Валентина Павловна, промакивая лоб краем платка. — Сразу живее стало, по-человечески. А то раньше у тебя тут было как в операционной: бело, пусто и холодно.
Я не ответила. В этот момент я окончательно поняла: уговорами её не остановить. Валентина Павловна была не человеком, а репейником. Стоит дать ей зацепиться — и она расползётся везде, вытеснив всё живое и красивое.
Я лихорадочно перебирала варианты. Скандал? Бесполезно. Жалобы Дмитрию? Смешно. Замок сменить? Поздно.
И тут мой взгляд зацепился за расписание на стене. На завтра была записана Оксана — самая требовательная моя клиентка и, по совместительству, жена известного в городе застройщика. Она шила платье для благотворительного вечера, и один метр выбранной ею ткани обходился дороже, чем полугодовая пенсия Валентины Павловны.
План родился мгновенно.
— Валентина Павловна, — сказала я неожиданно мягко, — а не заглянете завтра ближе к обеду? Раз уж мы теперь делим одно пространство, надо бы почаёвничать. Заодно познакомлю вас с моими посетительницами.
Свекровь буквально расцвела. Она обожала публику, внимание и возможность объяснить молодым, как правильно жить.
— Конечно, деточка! Приду обязательно. И пирожков своих принесу, фирменных. С ливером.
На следующий день я даже не попыталась убрать банки. Наоборот, расставила их с почти музейной тщательностью — прямо возле большого зеркала, где обычно проходили примерки. «Бирюса» в углу издавала низкое утробное ворчание, похожее на рычание больного зверя, и время от времени оставляла на полу маленькую мутную лужицу.
Оксана появилась ровно в два. Она не вошла, а словно вплыла в мастерскую, окутанная дорогим парфюмом и безупречной уверенностью в себе. Но уже через секунду остановилась, смешно сморщив нос.
— Марина, душенька… что это за запах? — она с брезгливой осторожностью обошла воду возле морозилки. — У вас здесь канализацию прорвало?
Я сделала вид, что вопрос нисколько меня не смутил, и с самым серьёзным видом начала объяснять.
