Моя свекровь, Валентина Павловна, расположилась в самом центре моей только что открытой мастерской так уверенно, будто помещение с самого начала принадлежало ей. Из огромной дорожной сумки она одну за другой вытаскивала старые, покрытые жирными пятнами кастрюли и без малейшего смущения ставила их прямо на мой идеально белый раскройный стол. Когда последняя посудина с глухим звоном ударилась о столешницу, свекровь обернулась ко мне и одарила такой широкой, почти торжествующей улыбкой, что у меня внутри всё неприятно сжалось.
— Мариночка, я тут подумала и всё решила, — объявила она, вытирая ладони о подол пестрого домашнего халата. — Раз ты здесь всего-то «тряпочки шьёшь», половина комнаты прекрасно пойдёт под мои закрутки и кое-какие вещи. А то, значит, ты себе такие палаты устроила, а родная мать на балконе банки с огурцами ютит. Теперь это место будет и моим тоже, привыкай.
Я застыла с рулоном тончайшего итальянского шёлка в руках и ощущала, как от шеи к пояснице медленно растекается горячая, липкая злость. Эту студию я буквально вырывала у жизни почти три года. Сначала ютилась на кухне и засыпала под мерный стрёкот машинки. Потом арендовала крошечный угол в полуподвальном помещении, где постоянно тянуло сыростью и пахло ржавыми трубами. И только недавно наконец решилась на ипотеку, купила небольшое помещение на первом этаже новой высотки и сделала там ремонт, о котором мечтала: большие окна, зеркала до пола, правильный свет и ни одной лишней детали.
Валентина Павловна вообще была человеком основательным и несокрушимым, как памятник старой столовой. В её представлении личные границы являлись чем-то вроде каприза избалованных людей, а невестка автоматически считалась приложением к сыну — удобным, терпеливым и обязанным делиться всем подряд: временем, нервами, деньгами и, как выяснилось, квадратными метрами.
— Валентина Павловна, вы, по-моему, не совсем понимаете ситуацию, — произнесла я как можно спокойнее, хотя в висках уже отчётливо бился нервный пульс. — Это не кладовка и не дача. Это коммерческое помещение, здесь работает ателье. Сюда приходят клиентки на примерки, они платят серьёзные деньги за индивидуальный пошив. Я не могу держать рядом с тканями ваши банки и старые вещи.
Свекровь даже не удостоила меня взглядом. Она уже деловито осваивала мой стеллаж: отодвигала дорогие катушки ниток, коробки с фурнитурой и аккуратно разложенные образцы тканей, освобождая место под банки с мутноватым содержимым, которое она с гордостью называла салатом «Осенний».
— Не выдумывай ерунды, — махнула рукой Валентина Павловна. — Твои клиентки как-нибудь переживут. Ещё и уважать больше станут: увидят, что тут женщина хозяйственная, всё при деле. Да и Дмитрий говорил, что ты тут целыми днями одна сидишь. Компания тебе только на пользу. Завтра я ещё морозильную камеру привезу. Поставим вон туда, где у тебя этот нелепый манекен торчит.
Дмитрий. Мой муж, который обладал редким талантом растворяться в воздухе всякий раз, когда на горизонте появлялся спор с его матерью. В тот же вечер дома я устроила ему разговор, больше похожий на допрос, потому что молчать после увиденного уже не могла.
— Дмитрий, ты правда сказал ей, что она может устроить склад в моей мастерской? — спросила я, стоя напротив него со скрещёнными на груди руками.
Он даже не сразу оторвался от телефона. Только плечом неопределённо дёрнул, будто пытался согнать невидимую мошку, и наконец приготовился отвечать.
