— Максима тут нет, — отрезала она. — Кредит тяну я. Ты вносишь сущие мелочи, да и те через раз. Поэтому слушай внимательно: если сегодня же не оформляешь договор дарения на меня одну, я прекращаю платить. Пускай банк забирает жильё. Пускай нас выкидывают отсюда. Мне уже всё равно.
Ирина Сергеевна приподнялась на диване и уставилась на дочь так, будто видела её впервые. Такой Оксаны она не знала. В лице не осталось ни мягкости, ни просьбы, ни привычной усталости. Только холод — ровный, жёсткий, ледяной.
— Но Максим… он ведь тебе брат…
— У меня нет брата, — сказала Оксана. — У тебя есть сын, который обокрал семью. А брата у меня больше нет. Решай: либо ты наконец думаешь о моём будущем, либо мы обе остаёмся без крыши над головой.
Мать заплакала — тихо, без сил, будто заранее смирившись. Но нотариуса всё-таки вызвала. Оксана сидела рядом и проверяла каждую строчку, каждую формулировку. Договор дарения: квартира переходит дочери. Сын в документах больше не фигурирует. Отдельно лежала бумага об отказе от доли — та самая, которую Максим когда-то легкомысленно подписал, променяв свои метры на быстрые деньги. Оксана хранила её в папке с самыми важными документами.
Ирина Сергеевна ушла из жизни за месяц до последнего платежа по кредиту. Просто не проснулась утром. Звонка из Канады она так и не дождалась. Бархатная коробка осталась лежать закрытой.
Поминки Оксана устроила скромные. Лишних людей не приглашала. После кладбища она вернулась в квартиру, где воздух был густо пропитан лекарствами, старостью и долгим ожиданием.
Сначала она распахнула все окна. Холодный осенний ветер ворвался внутрь, шевельнул занавески, прошёлся по комнатам. Пусть выметает этот запах покорности, надежд и вечного «а вдруг он позвонит». Потом Оксана достала большие чёрные мешки для мусора.
Мамины халаты, стопки старых журналов, пустые баночки из-под мазей, засохшие тюбики, ненужные платки — всё отправлялось в мешки одно за другим. Оксана двигалась спокойно, почти механически. Плакать было нечем. Все слёзы закончились ещё тогда, когда она третий год подряд платила чужой долг.
В нижнем ящике серванта она нашла ту самую коробку. Она лежала там тяжёлая, пыльная, важная, словно маленький саркофаг.
Оксана подняла крышку. Внутри тускло блестели приборы. Вилки с нелепыми завитушками, ложки, которыми, казалось, даже есть неудобно. «Набор на восемь персон». На восемь гостей, которые ни разу не собирались за этим столом.
Она вспомнила, как Максим восторженно расписывал цену и роскошь подарка, пока мать ставила подписи под кабальным кредитом. Вспомнила, как Ирина Сергеевна берегла эти железки, хотя сама годами ела обычной алюминиевой ложкой.
Жалости Оксана не почувствовала. Ностальгии тоже. Только гадливость.
Она схватила коробку обеими руками и с силой бросила её в самый большой мусорный мешок. Сверху накидала ветоши, старых тряпок и затянула узел так крепко, что пальцы побелели.
— Красиво поели, — произнесла она в пустую комнату.
К вечеру мешки были вынесены к контейнерам. Когда «элитный набор» с глухим лязгом рухнул в металлическую утробу бака, этот звук показался Оксане почти музыкой.
Звонок раздался спустя три месяца. На экране высветился незнакомый зарубежный номер, и Оксана сразу поняла, кто это. Она приняла вызов, включила громкую связь и положила телефон на кухонный стол, не прекращая нарезать овощи.
— Алло? Оксана? — голос Максима звучал так непринуждённо, будто он всего лишь вышел за хлебом и задержался на пять минут. — Привет, сестрёнка. Слушай, у меня к тебе разговор.