Снимать отдельное жильё в Киеве было нереально: самая скромная квартира начиналась примерно от двенадцати тысяч гривен в месяц, и это ещё без коммунальных, часто без нормальной мебели и уж точно без стиральной машины. Мы бы просто не вытянули. Я пересчитывала каждую гривну, откладывала мелочь, прикидывала, сколько смогу собрать к лету хотя бы на первый платёж за аренду. Похоже, мать тоже вела свои подсчёты.
В апреле она вдруг перестала убирать за собой посуду.
— Ты же всё равно моешь, — спокойно бросала она, оставляя на столе тарелку с засохшей гречкой. — Заодно и мою ополоснёшь, не развалишься.
Затем она перестала относить мусор. Потом — чистить ванну после себя. А однажды я вернулась с работы и увидела, что ужина нет вообще. Мать сидела на кухне, пила чай, будто так и должно быть, а плита стояла холодная и пустая.
— Что-нибудь произошло? — спросила я, стараясь говорить спокойно.
— Нет. А что такое?
— Ужина нет.
— Ну так ты всё равно на троих готовишь, — пожала она плечами. — Вот и приготовь. Я сегодня никакая, давление скачет.
Я молча достала кастрюлю и стала готовить. Артём ел, не поднимая глаз. Мать тоже молчала. В кухне слышалось только, как вилки задевают тарелки. Где-то на середине ужина она вдруг положила приборы и, словно между прочим, добавила:
— И ещё. Раз уж ты моешь пол у себя и в коридоре, заодно проходи и гостиную. Мне что, спину ломать? Ты молодая, тебе легче.
Гостиная занимала двадцать два метра, к ней прибавлялись кухня и прихожая. По субботам я и так тратила на уборку полтора часа, а теперь к моей части квартиры незаметно добавилась её территория. Спорить я не стала. Просто брала тряпку и натирала паркет, пока мать устраивалась в кресле перед телевизором и руководила процессом:
— Вон там, в углу, тщательнее. И под батареей посмотри, там всегда пыль лежит.
Максим алименты переводил без задержек — по шесть тысяч гривен в месяц. Эти деньги полностью уходили на Артёма: школьная форма, секция робототехники, поездки с классом, новая обувь. На себя я не тратила почти ничего. Ходила в старой куртке, которую мать демонстративно называла «позорищем», и в ботинках, у которых подошва уже пошла трещинами. Артём однажды спросил, почему мы не купим мне нормальные сапоги. Я ответила, что сейчас просто не время.
В мае мать объявила, что коммунальные снова подорожали.
— Три тысячи двести, Марина. И учти, за саму квартиру я с тебя ничего не беру. Ты живёшь на моих квадратных метрах, могла бы это ценить.
«На моих квадратных метрах» — тогда эта фраза прозвучала впервые. Потом она быстро прижилась в доме, будто всегда была частью нашего быта. Мать начала повторять её всё чаще: когда я задерживалась в ванной, когда Артём оставлял игрушки на полу, когда моя чашка оказывалась не на той полке.
Однажды я всё-таки решилась на разговор.
— Мам, давай уже договоримся нормально. Я плачу три тысячи двести за коммунальные, покупаю продукты для всех, убираю всю квартиру, готовлю тоже на всех. Что ещё от меня требуется?
Она прислонилась плечом к дверному косяку, скрестила руки на груди и посмотрела на меня так, будто я сказала несусветную глупость.
— Требуется помнить своё место. Ты ведёшь себя так, словно хозяйка здесь ты. А хозяйка тут я. И ты почему-то стала об этом забывать. Думаешь, родила ребёнка — и теперь все обязаны вокруг тебя бегать? Никто тебе ничего не обязан. Я тебя вырастила, дала образование, и на этом достаточно. Между прочим, когда я в твоём возрасте осталась одна, мне никто не помогал. Сама выкручивалась.
— Тебе бабушка помогала, — тихо сказала я. — Ты уходила на смены, а я жила у неё.
— Нашла что сравнить! — резко отмахнулась мать. — Бабушка была родной человек, она сама хотела. А ты пришла на всё готовое и ещё умудряешься быть недовольной.
Я замолчала. Продолжать было бессмысленно. В любом споре она побеждала одним и тем же доводом, против которого у меня не находилось ответа: квартира. Её метры. Её собственность. Её правила.
В конце мая Артём заболел. Сначала поднялась температура, потом начался тяжёлый кашель. Участковый врач велела соблюдать постельный режим, много пить и принимать лекарства по расписанию. Я позвонила на работу, отпросилась сначала на два дня, потом ещё на один, но на четвёртый день начальник отдела, Сергей Михайлович, сказал без обиняков:
— Марина Сергеевна, у нас квартальный отчёт, сроки горят. Вы нужны на месте. Договаривайтесь с родственниками.
После этого я пошла к матери.
— Мам, посиди завтра с Артёмом, пожалуйста. Мне правда нужно выйти на работу. Температуры у него уже нет, он просто лежит и смотрит мультики. Надо только разогреть еду и дать лекарства вовремя. Я всё подготовлю: сироп оставлю на тумбочке, бульон будет в кастрюле. Ты же всё равно весь день дома.
Мать оторвала взгляд от телефона, где раскладывала пасьянс, и посмотрела на меня поверх очков.
— У меня завтра ученица в двенадцать. Мы будем заниматься в гостиной. И вообще, это твой ребёнок, не мой. Я своё уже отсидела. Ты в детстве по пять раз за зиму болела — и ничего, выжила как-то. А ты работать не хочешь, вот и ищешь, на кого бы всё свалить.
— Я не пытаюсь ничего свалить, — сдержанно ответила я. — Я прошу всего один день. Один.
— А если я откажусь, ты меня силой заставишь? — голос у неё стал громче. — Я сказала: нет. В няньки ты меня не нанимала. И вообще, ты живёшь в моей квартире, пользуешься моей мебелью, моей посудой, моим телевизором — и ещё имеешь наглость требовать, чтобы я обслуживала твоего ребёнка? Не слишком ли много чести?
Артём всё слышал. Дверь в нашу комнату оставалась приоткрытой, и каждое слово долетало до него. Когда я вернулась, он лежал лицом к стене и делал вид, что спит.