Наутро я осталась с Артёмом дома. А вечером, когда у него наконец спала температура и он заснул, я села за ноутбук и открыла сайт с объявлениями о сдаче жилья.
Подходящий вариант нашёлся только на третий день. Однокомнатная квартира на Позняках, восьмой этаж обычной панельной девятиэтажки. Одиннадцать тысяч гривен в месяц, коммунальные — отдельно, по счётчикам. Кухня крошечная, пять метров, прихожая — такая, что вдвоём не развернуться, комната — шестнадцать квадратов. Ванная с туалетом вместе. Из мебели — продавленный диван, стол, два стула и шкаф с зеркальной створкой, на которую кто-то когда-то прилепил выцветшие картинки с пальмами.
Хозяйка, измученная женщина примерно пятидесяти лет, сразу предупредила:
— Залог — за месяц. Договор оформляем на одиннадцать месяцев. Если что сломаете — ремонтируете сами, меня по пустякам не трогайте.
Я молча отсчитала ей двадцать две тысячи гривен — всё, что сумела отложить за последние четыре месяца. После этого в кошельке почти ничего не осталось. До работы теперь нужно было добираться полтора часа автобусом, Артёма в школу — везти на метро с пересадкой. Но зато в той маленькой съёмной квартире никто больше не мог бросить мне в лицо, что я занимаю чужие квадратные метры.
Мама стояла в прихожей, когда я вытаскивала чемоданы. Артём уже был за дверью, на лестничной площадке, прижимал к себе школьный рюкзак и пакет с игрушками.
— И куда это вы собрались? — спросила она, сложив руки на груди. Голос у неё был холодный, ровный. — В какую-нибудь ночлежку? Или обратно к Максиму, в его однушку? Думаешь, он тебя с ребёнком примет?
— Мы сняли жильё, — ответила я, даже не повернувшись. — На Позняках.
— На какие деньги? У тебя ведь за душой пусто.
— На алименты. Разберёмся как-нибудь.
Она несколько секунд молчала, а потом коротко усмехнулась.
— Ну смотри. Только потом не приползай назад, когда всё закончится. И ключи оставь.
Я положила связку на тумбочку в коридоре — на ту самую, откуда месяц назад она забрала мои документы. Артём протянул мне руку, я сжала его пальцы, и мы вышли.
Первый месяц на новом месте оказался не жизнью, а настоящей проверкой на прочность. Денег не хватало буквально ни на что. Аренда, коммунальные, проезд, школа — всё съедало зарплату мгновенно. В магазине я брала только самое необходимое и самое дешёвое: макароны, картошку, куриные окорочка по скидке, молоко в пакетах, творог — исключительно для Артёма. Сладости исчезли из нашего рациона совсем. Фрукты почти тоже — разве что иногда покупала сезонные яблоки, мелкие, кислые, самые недорогие.
Артём ни разу не заныл. Не попросил шоколадку, не спросил, почему у других детей всё иначе. Он вообще будто резко повзрослел. Сам мыл за собой тарелку, аккуратно складывал одежду, интересовался, не надо ли сходить за хлебом. Ему было всего восемь.
Утром я уходила на работу, он — в школу. Вечером забирала его с продлёнки, и мы вместе готовили ужин на нашей крошечной кухне, где двоим было тесно, а третьему уже просто не нашлось бы места. Потом Артём садился за уроки, а я рядом разбирала офисные бумаги, которые брала домой ради подработки. Четыреста гривен за десять дел — сумма смешная, но в нашем положении и она имела значение.
Спали мы вдвоём на старом диване. Он раскладывался с таким металлическим скрежетом, будто каждый вечер собирался окончательно развалиться, а посередине у него была глубокая яма. По утрам у меня ныла спина. Зато, открывая глаза, я больше не видела мамино лицо и не слышала её привычное: «Ты опять свет в коридоре не выключила». Я просыпалась в тишине. В нашей собственной тишине. И за это можно было платить все одиннадцать тысяч.
О матери я старалась не думать. Просто запретила себе. Если кто-то из коллег спрашивал, помогают ли бабушки с Артёмом, я коротко отвечала: «Бабушка занята», — и тут же переводила разговор на другую тему. Она не писала и не звонила. Наверное, ждала, что я опомнюсь и вернусь с повинной. А может, была уверена, что во всём случившемся виновата только я.
Шли месяцы. К осени на работе произошли изменения: Сергей Михайлович перешёл в другую компанию, а меня назначили исполняющей обязанности начальника отдела. Зарплату подняли до двадцати шести тысяч гривен. Дышать стало немного легче. Я даже позволила себе купить новые ботинки, а Артёму — зимнюю куртку. Не самую дешёвую, не на один сезон, а нормальную, с мембраной, чтобы не мёрз и не потел.
Он примерил её перед зеркалом, повернулся ко мне и серьёзно сказал:
— Мама, ты теперь прямо как настоящий начальник.
Я рассмеялась. По-настоящему, впервые за очень долгое время.
А потом, в середине декабря, когда я сидела в офисе и просматривала недельную сводку, телефон на столе завибрировал. На экране высветилось: «Мама».
Я смотрела на это имя секунд десять, не меньше. Потом всё-таки нажала на кнопку вызова.
— Марина? — голос у неё был непривычный: слабый, хрипловатый, будто ей трудно было говорить. — Марина, ты слышишь меня?
— Слышу, мам. Что произошло?
— Меня в больницу положили. Ещё неделю назад. Сустав… на ноге. Лечение было серьёзное, теперь я почти не хожу. Врач сказал, восстановление займёт два месяца, а может, и дольше. Мне нужен кто-то рядом. Готовить, убирать, помогать вставать. Я тебе звоню, потому что больше мне обратиться не к кому. Ты ведь моя дочь.
Я ничего не ответила. В трубке было слышно её дыхание — частое, неровное, с лёгким свистом.
— Ты меня слышишь? — спросила она снова. — Я не шучу, Марина. Мне правда тяжело. Я одна, я не справляюсь. Ты могла бы приехать? Хотя бы на месяц. Или возвращайтесь с Артёмом ко мне. Места хватит всем.
И в этот момент память сама подняла со дна всё, что я так старательно пыталась не вспоминать.