Сначала всё выглядело почти невинно: «глянь один документ», «проверь пару цифр», «подскажи, куда это внести». Но незаметно эти просьбы разрослись до полноценной второй смены. Обычно я садилась за магазин два раза среди недели по вечерам, а ещё отдавала ему кусок воскресенья. В удачные месяцы хватало примерно шести часов. В напряжённые — уходило десять, а то и все двенадцать.
Постепенно Виктор Сергеевич начал вести себя так, будто имел право распоряжаться моим временем и ставить мне дедлайны.
Однажды в пятницу, почти в девять вечера, он отправил мне фотографии накладных. Сняты они были кое-как: на одном снимке обрезало край листа, на другом цифры расплывались так, что их приходилось угадывать.
«Нужно провести сегодня», — написал он.
Я ответила, что по таким фото работать невозможно, и попросила либо переснять нормально, либо привезти оригиналы утром.
«Там всё видно. Поставщик завтра с утра спросит», — пришло в ответ.
Я увеличивала изображение, крутила телефон, пыталась разобрать номер накладной, но одна строка так и оставалась мутным пятном. В итоге пришлось звонить продавщице, просить её поднять бумаги и сделать новые снимки. Закончили мы только ближе к одиннадцати ночи.
В другой раз свёкор передал через Дмитрия пакет документов и между делом сообщил, что срочности там никакой нет. Я открыла папку спустя два дня — и увидела требование, на которое надо было ответить в строго установленный срок.
— Почему вы сразу не предупредили? — спросила я его по телефону.
— А ты сама должна понимать, где важное, — недовольно произнёс Виктор Сергеевич. — Я в этих ваших бухгалтерских тонкостях не разбираюсь.
— Чтобы я могла понимать, мне нужно получать документы вовремя.
Он тяжело выдохнул, будто это я создавала проблему на пустом месте, и сказал, что я опять всё усложняю.
Дмитрий видел, сколько вечеров я провожу за чужими отчётами и таблицами, но долго относился к этому как к обычной помощи отцу. Стоило мне начать возмущаться, он тут же напоминал, что Виктор Сергеевич уже не молодой и ему тяжело разбираться с программами.
— Тогда пусть наймёт бухгалтера, — говорила я.
— Наймёт, но позже. Сейчас у магазина не самый простой период.
Этот «не самый простой период» растянулся почти на три года. За это время Виктор Сергеевич успел сменить машину и обновить торговый зал. Я не заглядывала в его карман и не претендовала ни на какую часть дохода. Мне нужно было совсем другое: чтобы мой труд перестали воспринимать как естественную обязанность невестки.
Наверное, я сама слишком долго позволяла этому продолжаться. Сначала злилась, обещала себе больше не браться, а потом снова видела сообщение про срочный платёж, просроченный документ или поставщика, который «ждать не будет», и открывала ноутбук. Продавщицы ведь не виноваты в наших семейных разборках. Поставщики тоже не собирались ждать, пока мы выясним, где заканчивается помощь и начинается эксплуатация.
Виктор Сергеевич быстро понял, как это работает. Достаточно было назвать любую задачу срочной — и я всё равно садилась её делать.
Окончательно всё стало понятно за обеденным столом.
В ту субботу мы приехали к родителям Дмитрия днём. Егор с утра был на тренировке, поэтому в машину сел уже голодный и всю дорогу интересовался, что бабушка приготовила.
Свекровь поставила на стол суп, нарезала хлеб и вынесла тарелку булочек с сыром из их магазина. Егор быстро съел суп, взял одну булочку, а через несколько минут потянулся за второй.
— Ты куда столько набираешь? — вдруг спросил Виктор Сергеевич.
Сын замер с протянутой рукой и посмотрел на меня. Я спокойно сказала, что после бассейна он всегда ест с аппетитом.
— После бассейна, до бассейна — у него аппетит на всё находится, — продолжил свёкор. — Скоро он вас совсем объест.
Свекровь тут же попыталась увести разговор в сторону и спросила, будем ли мы чай. Но Виктор Сергеевич уже повернулся к Дмитрию.
— Вы его совсем разбаловали. Только дай, купи, оплати. Кроссовки дорогие, телефон новый, секция платная. Настоящий нахлебник растёт.
Егор всё ещё держал булочку в руке. Потом медленно положил её обратно на тарелку и вытер пальцы салфеткой, хотя они почти не испачкались.
— Не смейте так говорить о моём сыне, — сказала я.
Виктор Сергеевич только плечами повёл:
— А что я такого сказал? Он ещё ни одной гривны сам не заработал. Значит, живёт за ваш счёт.
— Ему девять лет. За чей счёт, по-вашему, должен жить ребёнок?
— В девять уже пора понимать, что деньги не с неба падают. Я в его возрасте родителям помогал, а он только просить умеет.
Егор у деда ничего не просил. Даже подарки на день рождения мы с Дмитрием выбирали сами, а Виктору Сергеевичу называли вариант только после его настойчивых вопросов. Спортивную сумку, которую он купил год назад, свёкор потом вспоминал раз пять, будто это был не подарок внуку, а подвиг.
Дмитрий попросил отца остановиться, но сказал это так тихо, что прозвучало скорее как робкая просьба. Виктор Сергеевич отмахнулся и потянулся за хлебом, словно разговор был исчерпан.
Я потребовала, чтобы он извинился перед Егором.
— За что? За правду? — свёкор посмотрел на меня с таким искренним недоумением, будто действительно не понимал, что сделал. — Ты лучше не балуй его, тогда и обижаться будет не на что.
Свекровь поспешно сказала, что мы просто неправильно друг друга поняли, и попыталась сгладить неловкость, потянувшись к тарелке с булочками.