Полгода она вообще не подходила к телефону. А потом вдруг набрала сама, будто между ними и не было этой длинной тишины.
— Вам было трудно? — тихо спросила Марина.
— Очень, — Наталья Сергеевна кивнула. — Но назад я бы её уже не позвала. Только ты пойми правильно: я не советую тебе терпеть. Я хочу сказать другое — ты не единственная, кто через это проходит. И плохой дочерью ты от этого не становишься.
В этот момент Марина заметила в кухонном проёме Светлану Дмитриевну. Та стояла в пальто. За её спиной, в коридоре, уже ждал застёгнутый чемодан. Сиреневый комплект со стула пропал: мать убрала его обратно в сумку, даже не вскрыв упаковку.
— Я поеду домой, — произнесла она. — Сегодня.
— Мам, сегодня тридцать первое. Куда ты сейчас, под вечер?
— Ещё не ночь. Электрички ходят. Я, как вижу, вы тут уже всё решили: и что меня прописывать нельзя, и как от матерей избавляются. Не стану вам мешать.
— Светлана Дмитриевна, я говорила не о вас, — спокойно сказала Наталья Сергеевна.
— Я поняла, Наталья, о ком вы говорили.
В замке щёлкнул ключ. Вернулись Артём с Матвеем и батоном в пакете. Артём окинул взглядом тёщу в пальто, чемодан у стены, свою дорожную сумку рядом — и не задал ни одного вопроса.
— Я вас отвезу, — сказал он.
— Не надо. Сама доеду, взрослая уже.
— Тогда хотя бы до станции. Чемодан тяжёлый.
Матвей так и замер в куртке, прижимая к груди батон.
— Баба Светлана, ты куда? Ты же говорила, что будешь все каникулы.
— Так мама твоя решила, Матвей, — Светлана Дмитриевна провела ладонью по его шапке. — Слушайся её.
Марина не успела вставить ни слова. Мать расстегнула сумочку и вынула связку: два ключа на кольце и синюю таблетку от домофона — ту самую, которую Марина прошлой зимой сняла со своей связки.
— Забери. Раз я здесь чужой человек.
— Оставь, — сказала Марина. — Не нужно.
Светлана Дмитриевна несколько секунд держала ключи на вытянутой ладони, потом молча спрятала их обратно.
Наталья Сергеевна уехала почти сразу после неё. Уже в прихожей она обняла Марину и коротко сказала:
— Если что — звони.
Артём вернулся со станции примерно через час. Не говоря ни слова, он подошёл к своей сумке, расстегнул её, достал футболки и разложил их обратно на полке. Потом отнёс бритву в ванную. Марина наблюдала за ним из кухни.
— Я ей сказала «нет». Она всё равно приехала. Потом уехала, когда сама решила. Ключи у неё остались. Что, по-твоему, изменилось?
— Новый год мы встречаем втроём, — ответил Артём. — Ты ведь этого хотела.
— Я хотела, чтобы она вообще не приезжала.
Он промолчал. Просто подошёл, обнял её, и они стояли так, пока из комнаты не донёсся голос Матвея: он доклеил последнюю снежинку и требовал, чтобы оба немедленно пришли смотреть.
До полуночи Матвей не дотянул — уснул, так и не дождавшись боя часов. Марина набрала маму. Та ответила не сразу. В трубке гудел телевизор, на заднем плане кто-то смеялся.
— С Новым годом, мам.
— И тебя. Я у Ирины, у нас всё нормально. Матвею привет передай.
— Мам, ты только не обижайся.
— Я не обижаюсь. Иди, тебя там ждут.
И первой отключилась.
В январе Светлана Дмитриевна приезжала дважды. Оба раза — в субботу. И оба раза — к Матвею. Накануне она звонила и спрашивала, удобно ли им. У подъезда набирала номер квартиры на домофоне и ждала, пока ей откроют, хотя ключи лежали у неё в сумочке. В прихожей не разувалась, пока Марина не говорила: «Проходи». Чай пила на самом краешке табуретки, а через час уже начинала посматривать на часы.
Во второй её приезд Марина не выдержала:
— Мам, у тебя же есть ключи.
— Ключи — на крайний случай, — ровно ответила мать. — Без приглашения я не прихожу.
Сковородки Марина давно вернула на верхнюю полку. Светлана Дмитриевна больше к ним не прикасалась. И про бледность Матвея тоже не вспоминала. Она вообще теперь говорила мало, в основном с внуком: про садик, про Святого Николая, который якобы перепутал подарки, про то, как у неё в гостинице поселилась целая хоккейная команда из Сум и за двадцать минут смела весь завтрак.
Когда за бабушкой закрылась дверь, Матвей задумчиво сказал:
— Баба Светлана стала какая-то очень вежливая. Как в садике, когда родители приходят.
Артём посмотрел на Марину, но ничего не произнёс.
В начале февраля Марина позвонила матери сама.
— Мам, у тебя девятнадцатого юбилей. Мы думали в субботу утром приехать втроём. Матвей уже спрашивает, что тебе подарить. Я сказала, что сначала у тебя узнаем.
— Ничего мне дарить не надо.
— Мам, тебе шестьдесят. Я посмотрела кафе в Житомире, на Центральной есть хорошее место. Могу заказать стол человек на десять.
— Не надо никакого стола. Мы с девочками с работы посидим, Ирина уже всё придумала. Вам далеко ехать, у Матвея садик, у Артёма вызовы. Не переживай. У тебя своя жизнь, я не навязываюсь.
Голос у матери был спокойный, ровный, почти деловой. Без слёз, без упрёков, без привычного «я тебя одна растила». Марина даже ждала, что в нём появится хоть какая-то обида. С обидой она хотя бы знала, что делать.
— Мам, мы же не чужие.
— Конечно, не чужие. Приезжайте тогда в воскресенье, двадцать первого. Посидим. Я Матвею подарок отдам. Если захотите — оставайтесь ночевать.
— Хорошо. Приедем.
Марина отключила звонок и ещё долго сидела в прихожей на пуфике, глядя в экран. Потом открыла банковское приложение и перевела матери шесть тысяч гривен, подписав перевод: «На юбилей. От нас троих».
Через минуту сумма вернулась обратно. В сообщении было только: «Спасибо, не нужно. У меня всё есть».
Из комнаты вышел Артём с Матвеем на плечах.
— Ну что она сказала?
Марина молча протянула ему телефон.
— Говорит, у неё всё есть, — сказала она. — И что мы можем остаться на ночь.