— Ты пустая, бесплодная, уходи сама, пока тебя не выставили! — процедила Валентина Павловна, плотно прижав к груди пухлые руки, словно удерживала внутри последние капли злобы, копившейся все эти три года.
— Бесплоден не я. Ваш сын. Вот заключение из клиники, — ответила я и бросила на массивный дубовый стол плотный бело-голубой лист с круглой синей печатью.
Бланк проехал по блестящей лакированной поверхности, задел тяжелую серебряную солонку и остановился почти вплотную к тонкой фарфоровой чашке, из которой свекровь минуту назад неторопливо пила свой вечерний мятный чай.
В большой гостиной мгновенно стало так тихо, что я услышала, как за окнами глухо барабанит ноябрьский ливень, разбиваясь о кованые карнизы, и как старые настенные часы ровно, с сухим приглушенным щелчком, отмеряют секунду за секундой.
— Что это ты мне подсовываешь? — первой нарушила молчание Валентина Павловна, даже не дотронувшись до бумаги. Подбородок у нее мелко дрогнул, а губы, густо намазанные старомодной вишневой помадой, вытянулись в жесткую тонкую полоску. — Притащила какую-то липовую справку из первой попавшейся конторы и думаешь, я поверю? Мой Андрей — крепкий, нормальный, породистый мужчина! В нашей семье испокон веков с детьми никаких бед не было. Дед пятерых поднял, отец семерых на ноги поставил, а тут вдруг… Да ты на себя взгляни! Бледная, иссохшая, вечно на таблетках, ночами в своем институте торчишь. Вот и угробила в себе все женское!
Она произносила это с почти сладостным удовольствием, тем самым властным, выверенным тоном женщины, которая четыре десятилетия читала начертательную геометрию в политехе и привыкла проводить линии в чужих судьбах так же жестко, как по металлической линейке. Каждая фраза была брошена точно и тяжело, будто гиря. Она знала, куда ударить, чтобы я снова сжалась, расплакалась, убежала в спальню или начала виновато просить прощения за то, что за пять лет брака так и не подарила их фамилии долгожданного наследника.
Только сейчас я не заплакала. Не отступила. Я стояла посреди ее безупречно вылизанной, холодной и душной квартиры и смотрела прямо на нее. Слишком долго во мне собиралась эта выжженная усталость.
— Прочитайте, Валентина Павловна, — сказала я ровно, и голос мой ни разу не дрогнул. — Там написано предельно понятно. Лабораторный центр на Пирогова. Подпись профессора Сергеева. Печать независимой аккредитации. Азооспермия. Непроходимость семявыводящих протоков после запущенного орхита. Дата — три недели назад. Андрей сам забрал заключение. Лично. И ничего не сказал. А вчера, когда за семейным столом, при гостях, вы назвали меня пустоцветом и вслух объявили, что сыну пора подыскивать молодую здоровую девушку из хорошей семьи, он сидел рядом, жевал ваш яблочный пирог и не поднимал глаз от тарелки.
Краска на лице свекрови стала меняться медленно, почти пугающе. Сначала оно было серо-желтым от злости, потом налилось тяжелым нездоровым багрянцем. Ее глаза дернулись в сторону спальни, за дверью которой уже минут сорок шумела вода в душе.
— Не может быть… Андрей бы мне сказал, — выдавила она хрипло, и от ее прежней профессорской непоколебимости почти ничего не осталось. Рука, вся в массивных золотых перстнях, все-таки потянулась к листу. Пальцы заметно подрагивали, когда она придвинула заключение ближе к свету торшера.
— Он промолчал, потому что он трус, — жестко сказала я. — Такой же трус, каким вы его сделали. Три года вы таскали меня по врачам, как виноватую. Я сдавала кровь десятками пробирок, пережила две лапароскопии, бесконечные мазки, УЗИ, унизительные осмотры и консультации у знаменитых специалистов, к которым вы пробивались через знакомых.