Я глотала гормональные таблетки горстями, по утрам меня выворачивало наизнанку, волосы лезли клочьями, а по ночам я лежала без сна, сжимая простыню от адской боли внизу живота. И стоило мне тихо, почти виновато спросить: «А может, Андрею тоже провериться?» — что я слышала в ответ?
Валентина Павловна не произнесла ни слова. Она сидела, уставившись подслеповатыми глазами в медицинские строки, в латинские названия и в эти беспощадные нули напротив графы подвижности.
— Вы говорили: «Не вздумай оскорблять мужчину своими грязными подозрениями! У него всё в полном порядке, мой сын — орёл!» — сказала я, чувствуя, как внутри наконец распрямляется туго сжатая годами пружина. — И этот ваш орёл прекрасно жил. Утешал меня, улыбался, гладил по волосам, когда я рыдала над очередным тестом с одной полоской, и благородно шептал: «Ничего, Марина, я тебя любой люблю, Бог даст — получится». А сам даже порог клиники переступить не хотел. Пока я не сказала прямо: или он проходит полное обследование, или в понедельник я подаю на развод. Только тогда он пошёл. Тайком от вас. А получив вот это заключение, засунул его в бардачок машины. Я наткнулась на него случайно, когда искала страховку.
В этот момент дверь ванной щёлкнула и распахнулась. В прихожую клубом выкатился тёплый влажный пар, пропитанный запахом дорогого мужского геля. Андрей появился в тёмно-синем махровом халате, лениво растирая полотенцем короткие мокрые волосы. На лице у него ещё держалась довольная, расслабленная улыбка человека, который ни секунды не сомневается: его уютный мир стоит прочно.
— Мам, у нас что-нибудь к чаю есть? — бросил он, входя в гостиную. — Марин, ты пирожные из кондитерской взяла?..
Он не договорил. Полотенце застыло у него в руках. Сначала Андрей увидел перекошенное, потемневшее лицо матери. Потом — лист с синей печатью, лежащий на столе. И только после этого посмотрел на меня: я стояла у двери уже в пальто, а у ног ждала дорожная сумка.
— Андрей… — хрипло выдохнула Валентина Павловна. В её голосе не осталось воздуха, только пустота. — Сынок, это правда?
Он медленно опустил руки. Вода с мокрых прядей капала на плечи и тут же впитывалась в плотную ткань халата. Его красивое, правильное лицо, которым Валентина Павловна так гордилась перед знакомыми, в одно мгновение будто стерлось: стало серым, плоским, чужим.
— Мам, только не начинай, — пробормотал он тихо, почти умоляюще, отступая назад, словно искал за спиной опору. — Марина, зачем ты принесла это сюда? Мы же собирались обсудить всё дома. Вдвоём.
— Вдвоём? — переспросила я, и из меня сам вырвался короткий, сухой смешок. — Мы с тобой пять лет говорили «вдвоём», Андрей. Когда меня скручивало от гиперстимуляции яичников после первой провалившейся попытки ЭКО с донорской стимуляцией, мы тоже были вдвоём. Когда вчера за обедом твоя бесценная мама сказала моей матери по телефону, что у её дочери «бракованное семя», ты сидел от меня в двух метрах. И промолчал. Полчаса назад ты позволил ей выгнать меня из этой квартиры. Она уже вынесла мои вещи в коридор, Андрей. Посмотри — два чемодана стоят у порога. Она даже коробки с обувью заклеила скотчем, чтобы тут и следа моего не осталось.
— Мама сорвалась, — выдавил он, избегая наших взглядов. — Она просто за меня волнуется…
— Сынок, — Валентина Павловна поднялась со стула. Ножки с противным скрипом прошлись по паркету. Пальцы её так вцепились в край стола, что костяшки побелели. — Ты… ты не можешь иметь детей? С самого детства? Но почему? Ты ведь ничем серьёзным не болел. Ты же плаванием занимался!
— В шестнадцать, мам, — глухо произнёс Андрей, и в его голосе впервые зазвучала не жалость к себе, а злость. — В ту самую поездку в деревню к тётке. Именно тогда всё и случилось.