— Я слёг тогда так, что меня трясло от жара, — Андрей говорил всё глуше, но каждое слово било точнее предыдущего. — Температура зашкаливала, внизу живота и в паху резало так, что я не мог разогнуться. Ты помнишь это? Ты сказала: «Обычная простуда, нечего панику разводить». Намазала меня каким-то барсучьим жиром, заставила выпить водку с перцем и строго запретила звать фельдшера. Потому что, видите ли, перед соседями неудобно. А это была свинка. С осложнением. Ты даже потом в медкарте ничего не оставила. Скрыла всё от военкомата, дала врачу деньги, чтобы мне поставили категорию «А». Тебе ведь так важно было всем показывать: у тебя сын без изъянов.
После этих слов гостиная будто провалилась в мёртвую тишину. Они не просто прозвучали — они разорвались посреди комнаты, как осколочные снаряды.
Валентина Павловна качнулась, инстинктивно прижимая ладонь к тяжёлому золотому кресту на груди. Её аккуратно выстроенная вселенная — с правильными биографиями, идеальными родственными линиями, строгими правилами и её собственным непогрешимым мнением — начала рассыпаться прямо у неё на глазах. Андрей, её гордость, её образцовый сын, её главное достижение, смотрел на неё уже не как любящий ребёнок. В его взгляде стояла старая, въевшаяся ненависть мальчишки, которого однажды бросили на произвол боли и искалечили ради чужого мнения.
— Я… я ведь хотела тебе добра, — выдохнула она почти беззвучно и снова опустилась на стул. — Чтобы потом не было препятствий… чтобы в институт приняли спокойно… чтобы на военную кафедру прошёл…
— Вы хотели «как лучше», а в итоге разрушили жизнь сразу двум людям, — холодно сказала я.
Я подошла к столу, взяла подлинник справки, ровно сложила его вчетверо и спрятала во внутренний карман пальто. Копию я оставила на скатерти. Пусть смотрят на неё сколько угодно. Хоть каждый вечер.
— Марина, постой, — Андрей метнулся следом и вцепился в рукав моего пальто. Его пальцы были ледяные, мокрые от пота. — Ты куда сейчас? Ночь же. На улице ливень. Мы же семья, слышишь? Ну да, я не могу иметь детей. И что теперь? Сейчас медицина многое умеет. Можно сделать процедуру с донорским материалом. Можно усыновить ребёнка. Ты же сама говорила, что чужих детей не бывает. Мама поможет, у неё есть знакомые в органах опеки. Мы найдём самого хорошего малыша…
Я посмотрела сначала на его руку, сминавшую ткань моего пальто, потом подняла глаза на него. И именно в эту секунду поняла страшную, окончательную вещь: во мне больше ничего не осталось. Ни боли, ни обиды, ни даже той ярости, которая три недели выжигала меня изнутри. Только пустота. Чистая, звенящая, бездонная.
— Донорский материал, Андрей? — спросила я тихо. — А как же ваша знаменитая чистая кровь? Ваша семейная порода? Твоя мать не начнёт уничтожать такого ребёнка с первого дня, повторяя ему, что в нём нет ни капли её драгоценного рода? И самое главное — ты. Ты сам не выдержишь. Ты не простишь ему того, что он здоров, а ты нет. Будешь смотреть на него всю жизнь и снова переживать свой стыд.
— Марина, не надо так, — взмолился он, ещё крепче сжимая мой рукав. — Я люблю тебя. Я просто испугался. Пойми, для мужчины признаться в таком… это всё равно что умереть.
— А для женщины пять лет выслушивать унижения при людях, ложиться на операционные столы, терпеть обследования и жить с клеймом «неполноценной» — это, по-твоему, отдых на море? — я резко выдернула руку. — Ты не испугался, Андрей. Ты выбрал самый удобный вариант. Подставил меня, чтобы мамочка и дальше гладила тебя по голове и рассказывала всем, какой у неё замечательный сын. Ты позволял ей топтаться по мне, лишь бы правда не всплыла. Ты пожертвовал мной ради собственного самолюбия.
— Замолчи! — вдруг сорвалась на визг Валентина Павловна и поднялась во весь свой невысокий, тяжёлый рост. Лицо её снова перекосило, только теперь не от ужаса, а от бессильной злобы зверя, загнанного в угол. — Да как ты смеешь так говорить с мужем? Неблагодарная дрянь! Кто тебя вообще принял? Девчонку из провинции, без квартиры, без связей, без положения! Мы тебя вытащили в люди. Андрей тебе машину купил, шубу купил! И после всего этого ты бросаешь ему в лицо его несчастье?!