— Только сначала Матвея уложите, — добавил Артём. — Он вас обеих ждёт, между прочим.
Марина в третий раз отправила перевод обратно и набрала коротко: «Мам, хватит». После этого от Светланы Дмитриевны больше ничего не пришло. Она сунула телефон в карман домашнего халата и, не поднимая глаз от стола, произнесла:
— Хорошо. Раз тебе нужно, чтобы я перед тобой в долгу ходила, значит, буду ходить.
Марине стало мерзко, как будто это не она отказывалась брать деньги, а наоборот — выманивала их у матери. Светлана Дмитриевна тоже упорно не смотрела на дочь.
Матвей категорически отказался ложиться, пока бабушка не выполнит обещание: по видеосвязи она клялась посмотреть с ним мультики. Светлана Дмитриевна устроилась в кресле в гостиной, Матвей забрался к ней на колени, и спустя минут двадцать уснули оба. Марина осторожно перенесла сына на диван. Мать осталась сидеть в кресле, с телефоном в расслабленной руке. Экран всё ещё горел.
Марина потянулась за телефоном, чтобы тот не соскользнул на пол, и случайно увидела открытый чат с Ириной, сменщицей матери из гостиницы.
«Новый год встречаю у Марины. Все рады, Матвей от меня ни на шаг. Артём тоже нормальный, воспитанный. А ты как там, одна?»
Ниже был ответ Ирины: «Одна, Светлана. Ты счастливая».
Марина аккуратно положила телефон на подлокотник, взяла с дивана плед и накрыла мать. Та во сне сразу подтянула край к подбородку — тем же самым движением, каким всегда укрывался Матвей.
Минут через десять Марина всё же разбудила её.
— Мам, иди в кровать. Я тебе у Матвея постелила.
— Я и не спала, — Светлана Дмитриевна мгновенно выпрямилась. — Просто глаза прикрыла на минутку.
Сиреневый комплект белья так и лежал нераспечатанным на стуле. На детскую кровать, пусть даже купленную «на вырост», двуспальный пододеяльник всё равно было не приспособить.
Ночью Матвей улёгся поперёк дивана между родителями и всю ночь упирался пятками Артёму в ребро.
— Она Ирине написала, будто мы все ей рады, — прошептала Марина в темноту.
— Ну и пусть пишет.
— Мне её жалко.
— Я понимаю.
— А я вот нет. Она приехала, хотя я ясно сказала «не надо». Тебя из собственного дома выживает. Переводит мне деньги за какие-то котлеты. А я потом беру и накрываю её пледом. Я на себя злюсь, Артём. Потому что сейчас опять всё сделаю так, как ей удобно. Только потому, что мне её жалко.
— Не сделаешь, — тихо ответил Артём и отодвинул от себя маленькую пятку сына. — Спи уже.
Утром тридцать первого Светлана Дмитриевна поднялась раньше всех и нажарила сырников. Матвей съел сразу пять штук, и за столом почти на полчаса установилось перемирие.
— Я тут подумала, — начала мать, когда внук убежал доклеивать бумажные снежинки. — Пропишите меня к себе. К Матвею.
Марина медленно опустила чашку на стол.
— Для чего?
— А для того, что я одна. Если со мной что-нибудь случится, кто узнает? Соседка, может, через неделю спохватится. А так я хотя бы здесь буду числиться, и вы не забудете, что у вас мать есть. Я ведь не прошу жить у вас. Просто прописку.
— Мам, квартира оформлена на троих. У Матвея тоже есть доля, мы брали её с участием семейной государственной выплаты. Я одна такие решения не принимаю.
— Ну конечно, — Светлана Дмитриевна усмехнулась и отодвинула чашку. — Артём не позволит. Я так и знала.
Она выпрямилась, будто готовилась произнести давно отрепетированную речь.
— Я тебя одна тянула, Марина. На одну зарплату, в девяностые. Ты в садик ходила в пальто, которое я из своего перешивала. Я ночами в гостинице за стойкой сидела, чтобы у тебя платье на выпускной было не хуже, чем у других. А теперь я лишняя. Родную мать к внуку прописать жалко.
Артём вышел из комнаты и остановился в кухонном проёме.
— Я против, Светлана Дмитриевна, — сказал он спокойно. — Не потому, что вы лишняя. А потому, что если мы вас зарегистрируем, вы отсюда уже не уедете. Ни девятого, ни когда-нибудь потом.
— Вот. — Мать резко повернулась к Марине. — Слышала? Для него я уже не человек, а жилец.
В этот момент раздался звонок в дверь. Артём ушёл открывать и через минуту вернулся вместе с Натальей Сергеевной.
— Ты её позвал? — почти беззвучно спросила Марина.
— Утром сказал, что у нас тёща. Она ответила, что выезжает.
Наталья Сергеевна поздоровалась со сватьей, сняла куртку и устроилась за столом так естественно, словно её давно ждали к сырникам.
— А, вот и родня со стороны мужа, — сказала Светлана Дмитриевна. — Наталья, вы за сыном? Забирайте, ему тут, наверное, тесно.
— Я за сыном не езжу, ему тридцать пять, — ровно ответила Наталья Сергеевна. — Я к вам приехала. Чаю выпить.
— Тогда хоть вы объясните, что такого страшного в том, чтобы бабушку прописали к внуку?
— Страшного ничего, — сказала Наталья Сергеевна. — Только зарегистрировать вас можно исключительно с согласия всех собственников. А собственников здесь трое, и Артём — один из них. Я в ЦНАП такие заявления каждый день вижу.
— По закону у вас, значит, всё красиво, — Светлана Дмитриевна поднялась из-за стола. — А по-человечески как, Наталья, не подскажете?
Ответа она ждать не стала. Развернулась, ушла в комнату Матвея и прикрыла дверь.
Чтобы ребёнок не слышал взрослых разговоров, Артём быстро собрал Матвея и повёл его в магазин за хлебом. Наталья Сергеевна тем временем налила себе чай.
— Простите, что вы всё это видите, — тихо сказала Марина.
— Перестань, — отмахнулась свекровь. — У нас было почти то же самое.
— В каком смысле?
— Моя мама приехала ко мне на месяц, когда Артёму исполнилось два года. Якобы помочь. А уехала уже тогда, когда он пошёл в первый класс. Ключи я ей сама дала. И сама сказала: живи сколько хочешь. Она и жила.
Марине стало даже немного обидно. Ей казалось, что такая мать досталась только ей одной, и она сотни раз объясняла себе, почему с её мамой нельзя иначе. А у свекрови, оказывается, всё происходило так же, только растянулось на годы. И рассказывала Наталья Сергеевна об этом спокойно, будто вспоминала ремонт в подъезде.
— И как вы справились? — спросила Марина.
— В один день сказала: мама, я тебя люблю, но жить дальше мы будем отдельно. Она собрала вещи и уехала.