— У людей с нормальными представлениями о жизни это называется не коварством, а элементарным умением считать деньги и думать наперед. И раз уж мы начали говорить начистоту, перейдем ко второму пункту. Дмитрий, ты уже почти три года проживаешь в моей квартире, пользуешься автомобилем, кредит за который каждый месяц закрываю я, и ешь продукты, купленные на мои средства. При этом вся твоя зарплата обычного менеджера растворяется на твоих личных прихотях, бензине и бесконечных дорогих сюрпризах для мамы.
— Я вообще-то мужчина! — сорвался он на визг и резко вскочил со стула. — У меня сейчас сложный период, творческий застой! Я пытаюсь понять, куда мне двигаться дальше!
— Нет, Дмитрий. Ты не себя ищешь, — я медленно подошла к двери, повернула замок и распахнула ее настежь. — Ты ищешь шею понадежнее, на которую можно окончательно усесться. Но представление окончено. Надежда Сергеевна, Полина — прошу на выход. Без сцен и прощальных речей. А тебе, Дмитрий, даю один час, чтобы сложить свои вещи и покинуть мою квартиру.
— Что значит — сложить вещи? — он заметно побледнел и отступил на шаг, мгновенно растеряв всю недавнюю уверенность. — Алина, ты же не серьезно? Мы с тобой муж и жена. Ну да, с этим домом мы, может, перегнули, признаю. Но зачем сразу выгонять меня из квартиры?
— Семья — это когда двое взрослых людей обсуждают важные решения вместе. За одним столом. Честно. А не когда мне ставят перед фактом словами: «Мы с мамой уже решили», пытаясь вытащить из меня все до последней копейки, — произнесла я ровно, не повышая голоса. — И еще, Надежда Сергеевна, раз уж вы так заботились о том, сколько книг читает Кирилл. Мой сын занимается потому, что хочет через несколько лет поступить на бюджет в Киевскую политехнику. Сам, своим трудом. А не в ваш легендарный бывший колбасный склад.
Надежда Сергеевна медленно поднялась. Лицо у нее стало темно-красным, будто внутри закипел чайник и вот-вот должен был сорвать крышку. Она широко раскрыла рот, набрала побольше воздуха — явно собиралась обрушить на меня какое-нибудь страшное материнское проклятие, — но вместо грозной тирады вдруг так громко икнула, что звук раскатился по всей гостиной.
Икота вышла настолько внезапной и мощной, что ее теплая меховая шапка, которую она из принципа так и не сняла в квартире, смешно съехала на бок.
— Да чтоб тебе пусто было, ведьма! — выкрикнула она, судорожно пытаясь поправить головной убор. Но от резкого движения шапка снова сползла, на этот раз почти на глаза. — Пошли отсюда, Димочка! Нечего тебе жить под одной крышей с этой ненормальной! Мы тебе найдем хорошую жену. Спокойную, домашнюю, послушную!
— Вот и иди, Дмитрий, — я слегка кивнула в сторону открытой двери. — Иди за мамой. Там тебя уже ждут высокие вибрации, чистая прана и колбаса по акции.
Полина наконец отлепилась от ковра, куда до этого почти вросла от неловкости, торопливо сгребла свои вещи в охапку и выскочила следом за матерью. На ходу она что-то невнятно бормотала про проклятие рода до седьмого колена и необходимость срочно почистить энергетику квартиры.
Дмитрий еще около минуты стоял посреди прихожей. Он смотрел на меня так, словно до последнего ждал, что я передумаю, рассмеюсь и скажу, что это была просто жестокая шутка. Но в его глазах я не увидела ни раскаяния, ни стыда, ни попытки понять, что именно он разрушил. Там мелькал только панический подсчет: сколько теперь стоит аренда нормального жилья в Киеве и на что придется жить, если больше никто не будет оплачивать его комфорт.
— А я ведь правда думал, что мы с тобой партнеры, — бросил он напоследок обиженным тоном.
— Партнеры бывают в бизнесе, милый. В браке должны быть близкие люди, — ответила я без злости, почти устало. — А ты, к моему огромному сожалению, оказался не мужем, а маминым придатком. Болезненным, тяжелым, вечно тянущим вниз и совершенно бесполезным для нормальной жизни.
Он ничего не сказал. Просто развернулся, вышел на лестничную площадку, и входная дверь за его спиной закрылась с тяжелым глухим стуком.
Почти сразу из своей комнаты выглянул Кирилл. Осторожно, но очень внимательно он осмотрел прихожую, словно проверял, правда ли буря закончилась.
— Они ушли? — спросил он коротко.
— Ушли, сынок, — я выдохнула и впервые за долгое время почувствовала, что воздух в квартире стал легче. — Совсем ушли.
— Классно, — тихо сказал Кирилл и улыбнулся.
И в эту секунду я заметила, как опустились его плечи. Те самые детские плечи, которые последние месяцы были напряжены так, будто на них уже успели навалить взрослую, тяжелую жизнь. Он будто впервые позволил себе расслабиться в собственном доме.
— Мам, — немного помедлив, спросил он, — а можно я теперь буду делать уроки в гостиной? Там стол большой. И света больше.
— Конечно можно, родной, — я подошла и крепко обняла его за плечи. — Теперь это место снова наше. Делай уроки где хочешь.
Я прижала его к себе и вдруг поняла: внутри нет той страшной пустоты, которой я почему-то боялась. Нет ощущения провала, одиночества, поражения. Наоборот — где-то под ребрами разливалось странное, звонкое, почти невесомое чувство свободы. Будто из квартиры вынесли не людей, а огромный шкаф, который годами загораживал окно.
На кухонном столе все еще лежал недоеденный Дмитрием кусок запеченной форели. Я посмотрела на него, взяла тарелку и без малейшего сожаления отправила остатки в мусорное ведро.
С этого дня в моем доме больше никто не будет принимать решения у меня за спиной. Никто не станет прикрываться словами о семье, чтобы залезть в мой кошелек. Никто не посмеет распоряжаться будущим моего сына так, будто оно — разменная монета в чужих мечтах.
А загородный дом… Большой, красивый, настоящий дом мы с Кириллом однажды обязательно построим сами. Такой, где будет светло, спокойно и честно. Наш собственный дом, в котором никогда не найдется места ни чужим колхозам, ни космическим вибрациям, ни токсичным мамам, привыкшим считать чужую жизнь своей собственностью.
