потёртое место на диванной обивке, надлом в задней панели одного из стеллажей. Делала я это не ради суда и не для скандала. Просто хотела, чтобы после перевозки никто не повесил на грузчиков то, что появилось на мебели ещё десятилетия назад.
Лариса Павловна сидела через стол и молча соглашалась кивками. Единственное, что её заинтересовало, — во сколько в понедельник подадут машину.
— К девяти, — сообщила Галина Сергеевна. — Если без задержек, к обеду закончим.
Свекровь поставила подпись под списком, даже не дочитав последнюю страницу. Дмитрия указали человеком, с которым можно связываться от нашей семьи. Я отдала задаток.
Уже потом Галина Сергеевна заметила на снимке комода белую надпись. Лариса Павловна с явной гордостью сказала, что помечает свои вещи, чтобы их не перепутали.
— От того, что на табуретке написать имя, недвижимостью она не станет, — сухо заметила Галина Сергеевна.
Я не удержалась и прыснула, Дмитрий сделал вид, что закашлялся в кулак. Лариса Павловна сжала губы в тонкую линию. Но через минуту разговор снова стал деловым: машину считали по часам, лестничную площадку нужно было заранее расчистить, а мебель во дворе оставлять было нельзя, даже если накрыть плёнкой. После обеда по прогнозу ожидался дождь.
В пятницу, за три дня до назначенного переезда, свекровь вдруг заявила, что никуда не собирается. Настоящую причину она озвучила не сразу. Сперва пожаловалась, что в доме будет холодно. Я показала ей записи по температуре: печь держала тепло до утра, а электрический конвектор уже стоял подключённым. Потом она заговорила о сырости. Дмитрий принёс замеры и фотографии сухого подполья.
Только после этого Лариса Павловна сказала правду, но сделала это не просьбой, а приказом: в квартире ей удобнее, сын под боком, а обузой, по её мнению, стала я. Значит, уехать должна была именно я.
— Договор с грузчиками отменишь, — велела она Дмитрию. — Пусть в понедельник выносят Натальины вещи.
— Никто не станет трогать чужое имущество без согласия владельца, — сказала я.
— Согласишься. А куда ты денешься?
Она произнесла это совершенно ровно. И именно эта ровность ударила больнее, чем крик. Два года я отдавала ей пространство, своё время, покой и тишину. А она решила, что мои уступки означают отсутствие у меня права сказать «нет».
На Береговой
В субботу я отправилась в её дом одна. Поясницу ещё тянуло, поэтому шла не спеша и взяла с собой только небольшую сумку: блокнот, фонарик и прибор для измерения влажности. Мне нужно было самой убедиться, что за эти несколько дней там ничего не испортилось.
Внутри пахло сухими досками и яблоками. Я растопила печь осторожно, без желания за час превратить комнаты в баню. После долгого простоя резкий жар только вредит: появляется перепад температур, а на холодных поверхностях может выступить лишняя влага. Я проверила тягу, посмотрела температуру возле пола и у наружной стены.
В погребе стояла ровная прохлада. Потолок оставался сухим. Я провела ладонью по полкам, заглянула в углы. Ящики с яблоками были отодвинуты от стен, между ними оставались проходы, чтобы воздух свободно гулял и можно было всё осмотреть. Раз в неделю плоды следовало перебирать: достаточно одному размякнуть или начать пахнуть брожением, и рядом лежащие яблоки быстро начнут портиться.
На веранде я столкнулась с Дмитрием. Он приехал позже и привёз новую защёлку для окна.
— Мама запретила тебе сюда ходить, — сказал он вместо приветствия.
— Это её дом, — ответила я. — После переезда она вправе меня сюда не пускать. Но пока я отвечаю за подготовку и здесь хранится наша общая партия яблок, проверка — часть работы.
— Наталья, только не начинай разговаривать юридическими формулировками.
— Я ещё даже не начинала. Сейчас спрашиваю просто, по-человечески: ты правда собирался в понедельник вынести мои вещи?
Он опустился на табурет у печки.
— Нет. Конечно, нет.
— Тогда почему вчера молчал?
— Думал, мама накричит, выпустит пар и успокоится.
— Она не успокаивается, Дмитрий. Она смотрит, кто первым отступит.
Он долго смотрел в огонь, а потом всё-таки признался: мать уже давно просила оставить её у нас насовсем. Ей было страшно возвращаться в пустой дом. После смерти мужа три года назад она ни разу не ночевала там одна. Первый год жила у сестры, потом появилась сырость, и тогда она перебралась к нам.
Этого я не знала.
— Почему она прямо не сказала? — спросила я.
— Для неё признаться в страхе — всё равно что опозориться. Гораздо проще заявить, что дом плохой, а ты злая, старая и больная.
От этих слов злость во мне только усилилась. Чужой страх мог объяснить поступок, но не делал унижение заботой.
Мы договорились так: в понедельник грузчики работают исключительно по описи. Если Лариса Павловна при них откажется от переезда, никто не тронет ни одной вещи. Но в таком случае она сама оплачивает простой машины и людей, а до конца недели окончательно решает, где будет жить. Бессрочного проживания в моей квартире больше не будет.
— А если она не согласится? — тихо спросил Дмитрий.
— Тогда тебе придётся выбрать, где и с кем ты живёшь. Я тебя не выгоняю. Но быть лишней в собственной квартире я больше не буду.
Он кивнул. И впервые за всё это время не попросил меня «потерпеть ради мамы».
Воскресенье без примирения
В воскресенье квартира словно ждала грозы. Лариса Павловна расставляла на мебели свои белые отметки. Подписала даже стулья — каждый отдельно. Запах краски расползся по всему коридору.
Я приоткрыла окна для короткого проветривания и начала освобождать проход к лестнице. Сняла с полки свои книги, перенесла цветочные горшки, свернула дорожку. Свекровь наблюдала за мной и решила, что я собираю собственные вещи.
— Вот видишь, когда захочешь, всё у тебя получается, — сказала она. — До понедельника успеешь.
— Я расчищаю место, чтобы вынести шкаф.
— Шкаф останется здесь.
— В списке он стоит первым.
Она тут же пошла к Дмитрию. Он в это время чинил крепление дверцы на кухонном шкафчике и на этот раз не спрятался за работой.
— Мама, завтра твою мебель перевозят на Береговую, — сказал он. — Дом готов. Первую неделю я буду ночевать там с тобой, чтобы ты привыкла.
Лариса Павловна побледнела.
— Значит, жена велела тебе выселить родную мать?
— Нет. Мы возвращаем тебя в твой отремонтированный дом. Именно так и договаривались.
— А если я не поеду?
— Тогда мебель останется здесь до пятницы. Но жить у нас постоянно ты не будешь. Найдём другой вариант: у тёти Светланы, в квартире в районе с сиделкой, где тебе будет удобнее. Только Наталью из её собственного дома я выгонять не стану.
Он говорил неуверенно, несколько раз сбивался, но всё же говорил.
Свекровь ушла в спальню и закрылась. До самого вечера она оттуда не вышла. Я сварила суп, но звать её не стала. Дмитрий отнёс тарелку сам и вернулся с нетронутой едой.
— Она говорит, что мы ждём её смерти, — сообщил он устало.
— Мы ждём понедельника, — ответила я. — Это не одно и то же.
Мне самой было мерзко от всего происходящего. За два года Лариса Павловна стала частью нашего быта: её шаги в шесть утра, радио за стеной, связки сушёной мяты на кухне. Я не хотела вычёркивать её из жизни и тем более не мечтала о жестокости. Я хотела вернуть себе спальню, рабочий стол и право не выслушивать оскорбления за то, что однажды мне понадобилось немного тишины и покоя.
Вечером позвонила Галина Сергеевна. Она уточнила, свободен ли проход в подъезде и не менялась ли опись. Я честно предупредила, что хозяйка вещей может отказаться от перевозки прямо на месте.
— Ребят предупрежу, — сказала она. — Сначала спрашиваем владелицу мебели. Без её согласия не двигаем даже табурет.
Это было правильно. И при этом ужасно неудобно. Понедельник не сулил красивой победы. Он обещал разговор, от которого мы все два года уходили.
Фургон под окнами
В понедельник я проснулась в шесть утра. Спина болела меньше, но внутри всё было натянуто, как струна. Я оделась, сложила постель с раскладного дивана и обычным магнитом прикрепила опись к дверце шкафа в прихожей.
Лариса Павловна вышла из комнаты в восемь сорок пять. На ней было тёмное платье и янтарная брошь. Так она наряжалась на собрания, где заранее собиралась кого-нибудь победить.
— Машина не приедет, — объявила она.
Через минуту во дворе загудел мотор.
К подъезду подъехал закрытый фургон. Из кабины вышли двое грузчиков, братья Егор и Виктор, а вместе с ними — Галина Сергеевна. Она взяла на себя приёмку работы: я не могла поднимать тяжёлое из-за спины, а Дмитрий боялся не заметить какое-нибудь повреждение.
— Доброе утро, — сказала Галина Сергеевна деловым тоном. — Работаем строго по списку. Лариса Павловна, подтверждаете перевозку вашей мебели на Береговую?
— Нет. Вывозить будете вещи Натальи.
Егор заглянул в опись.
— В списке указана только ваша мебель. К чужим вещам мы даже прикасаться не будем.
Свекровь резко повернулась к Дмитрию:
— Скажи им!
Он стоял на лестничной площадке, держась рукой за перила.
— Мама, дом готов. Я еду с тобой и остаюсь там на неделю. Если сейчас всё отменим, оплатим простой, а до пятницы всё равно придётся принять решение. Наталья никуда не уходит.
Лариса Павловна долго молчала. Во дворе собирался дождь, грузчики ждали, оплачиваемое время шло. Наконец она спросила:
— А яблоки там не сгнили?
— Вчера проверяла, — сказала я. — Два плода убрала, остальные в порядке. В доме сухо и тепло.
Она сняла брошь, спрятала её в карман и произнесла:
— Начинайте со шкафа. Только смотрите, не поцарапайте.
Так мы получили её согласие — злое, вынужденное, но сказанное вслух при всех.