Егор с Виктором сразу принялись за работу: сняли створки шкафа, аккуратно вынули полки, замотали выступающий карниз плотной плёнкой. Но как только корпус развернули к двери, стало ясно: он не проходит. Не хватало каких-то двух сантиметров. Тогда вспомнили, что два года назад шкаф заносили ещё до того, как поменяли дверной косяк. Теперь прежний путь для него оказался закрыт.
Лариса Павловна выпрямилась на стуле и с почти победным видом произнесла:
— Вот видите. Даже дом его не отпускает.
Виктор снова приложил рулетку к проёму, посмотрел на наличник и сухо ответил:
— Дом тут ни при чём. Его держит новая планка. Снимем на десять минут — и шкаф от этого прописку не получит.
Даже Дмитрий не удержался и коротко рассмеялся. Лариса Павловна резко отвернулась, будто смех был личным оскорблением. Но уже через несколько минут Галина Сергеевна распоряжалась, чтобы все шурупы сложили в отдельный пакет и подписали, а потом вернула всех к делу. Небо темнело, дождь надвигался, и оставлять мебель под открытым подъездом было нельзя.
Сначала из квартиры вынесли свекровин шкаф. За ним — её комод. Потом разобрали кровать. Мои стеллажи, стол и диван никто не трогал: они оставались там, где стояли.
Когда комната вдруг стала чужой
Без шкафа спальня сразу показалась непривычно большой. На обоях остался бледный прямоугольник, где раньше закрывала стену мебель, а на полу виднелись продавленные следы от ножек. Я остановилась в дверях и смотрела внутрь, не сразу узнавая помещение, которое когда-то сама красила и обживала.
Лариса Павловна сидела на единственном стуле, который ещё не упаковали. Остальные пять уже были стянуты мягкими ремнями.
— Этот не забирайте, — заявила она. — Мне же надо где-то сидеть.
Галина Сергеевна спокойно попросила грузчиков оставить один стул до самого конца. После этого разговоры оборвались сами собой: на нижней площадке Дмитрию стало плохо. Он опустился на ступеньку, побледнел и попросил воды.
Я спустилась к нему не бегом, а осторожно, чтобы самой не поскользнуться, заставила расстегнуть воротник и дышать ровно. Давление оказалось повышенным. Галина Сергеевна сразу позвонила в амбулаторию и вызвала фельдшера. Грузчики прекратили работу. Лариса Павловна за все эти дни впервые забыла о шкафах, стульях и ящиках. Она присела рядом с сыном и испуганно заговорила:
— Дмитрий, смотри на меня. Слышишь? Не поднимайся.
Фельдшер приехала минут через пятнадцать. Осмотрела Дмитрия, дала таблетку, велела посидеть хотя бы полчаса и ни к чему тяжёлому больше не притрагиваться. Ничего опасного она не увидела, но предупредила: если появится боль в груди, ослабнет рука или начнёт путаться речь, нужно сразу вызывать скорую.
Дмитрия оставили на лавке у подъезда. Я села рядом. Лариса Павловна сначала металась вокруг, потом резко остановилась и сказала:
— Всё отменяйте. Ему из-за вас плохо.
— Ему плохо из-за давления и из-за двух лет молчания, — ответила я. — Мы можем остановиться хоть сейчас. Но мебель уже в кузове, дождь будет через час, а дом подготовлен. Решать надо не паникой, а разумом.
Она посмотрела на сына так, будто только он мог отменить всё происходящее.
— Ты правда останешься ночевать на Береговой?
— Останусь, мам. Первую неделю — сколько понадобится. Потом буду приезжать каждый день. Наталья тоже поможет с яблоками, если ты перестанешь её выгонять.
— А если ночью что-то случится?
— Телефон будет рядом. Галина Сергеевна договорилась с соседкой через дом. Я могу задерживаться дольше, если нужно. Но постоянно жить мы будем с Натальей.
Плечи свекрови опустились. В тот момент я впервые увидела перед собой не домашнего командира, не женщину с вечными приказами, а стареющего человека, который два года выстраивал свою власть вокруг одного простого ужаса: проснуться среди ночи в одиночестве и услышать, как старый дом потрескивает в темноте.
Переезд возобновили. Лариса Павловна сама поднялась со стула и позволила его унести.
Дождь настиг нас возле ив
До Береговой добрались быстро — минут за десять. Я ехала вместе с Галиной Сергеевной, Дмитрий вёл свою машину следом. Цвет лица у него уже был нормальный. Лариса Павловна сидела рядом с ним и всю дорогу что-то объясняла жестами, хотя из нашей машины мы не слышали ни слова.
Первые капли упали как раз в тот момент, когда открыли кузов. Мы заранее положили на дорожку широкие щиты, чтобы тележка не увязла в размокшей земле. У крыльца лежал резиновый коврик, внутри проходы были освобождены. Мебель сразу заносили в комнаты, ничего не оставляя под навесом надолго.
Сложнее всего оказалось с диваном. В квартиру его когда-то внесли целиком, а дверь на веранде после ремонта стала уже. Илья приехал с инструментами, снял ножки и один подлокотник. Под старой обивкой обнаружились влажная пыль и несколько тёмных пятен.
— В комнату его сейчас нельзя, — сказал он. — Сначала надо осмотреть и просушить в сарае. Если просто накрыть покрывалом, запах потом снова вылезет.
Лариса Павловна тут же возмутилась: диван был её любимым местом. Но в этот раз я поддержала Илью без колебаний. Мягкую мебель, которая долго стояла возле сырой стены, нельзя сразу ставить в тёплую спальню. Мы перенесли диван в сухой проветриваемый сарай, положили на настил и отодвинули от стены. Илья пообещал снять нижнюю ткань, проверить дерево и наполнитель. Если плесень успела уйти глубоко, часть придётся менять, а не просто заливать ароматным средством.
Остальные вещи оказались сухими. Шкаф поставили в дальней комнате на тонкие подпятники, оставив небольшой зазор от наружной стены. Комод разместили у внутренней перегородки. Кровать собрали так, чтобы между ней, окном и печью оставался нормальный проход.
Лариса Павловна пыталась распоряжаться каждым сантиметром. Галина Сергеевна выслушала первые несколько указаний, а потом невозмутимо заметила:
— Пять минут в доме — и вы уже снова хозяйничаете. Значит, переезд идёт как надо.
Свекровь приготовилась обидеться, но вдруг оглянулась на комнату и улыбнулась. Не мне, не Дмитрию, не Галине Сергеевне. Своему шкафу, который снова оказался почти на прежнем месте.
Улыбка быстро исчезла: дождь стал сильнее, а в машине ещё оставались стеллажи и стол. Мы закрыли кузов, переждали резкий порыв под навесом, а потом перенесли последние вещи. Грузчики сверили опись. Новых повреждений не нашли. Я рассчиталась за оставшуюся часть работы, а Лариса Павловна расписалась, что мебель принята.
К четырём часам дом снова выглядел жилым. Не праздничным, не образцовым и не музейным. Просто тёплым, сухим и её.
Первая ночь на старом месте
На ужин мы разогрели суп, который привезли из квартиры. Сели за круглый стол. Лариса Павловна провела ладонью по столешнице и спросила, почему след от горячей кастрюли стал таким светлым. Я напомнила, что это пятно было отмечено ещё в описи. Она нахмурилась, но спорить не стала.
До темноты мы ещё раз прошли по дому. Дмитрий показал матери щиток и выключатель наружного света. Я объяснила, как проверять температуру в погребе и почему нельзя оставлять вентиляцию полностью открытой на всю ночь, если резко похолодает. Проветривание должно выводить сырость, а не выстуживать запасы.
Яблоки перебирали вместе. Один плод размяк возле плодоножки, ещё на двух появились продавленные места. Их отложили на кухню — использовать в первую очередь. Остальные ящики вернули на стеллажи, не придвигая вплотную к стене.
— Ты правда будешь сюда приходить? — спросила свекровь.
— Пока здесь лежит моя часть урожая — буду, — ответила я. — Потом только если пригласишь.
Она уловила границу сразу. Лицо у неё снова стало жёстким.
— Родня приглашений не ждёт.
— Два дня назад ты сказала мне исчезнуть из моей же квартиры. Так что теперь будем спрашивать друг друга.
Дмитрий посмотрел на мать, но промолчал. Отвечать должна была она.
Лариса Павловна помедлила, потом выдохнула:
— Ладно. Спрашивай.
Домой я уехала одна. Дмитрий остался с матерью. Впервые за два года, открыв дверь квартиры, я не услышала радио из спальни. В комнатах стоял запах пыли от передвинутой мебели и свежей краски на белых отметках. Места стало больше, но радости почему-то не прибавилось.
Я не стала тут же переносить свой диван в освободившуюся спальню. Просто вымыла пол, распахнула окно минут на десять и легла в маленькой комнате. Спина ныла, руки мелко дрожали от усталости.
Ночью позвонил Дмитрий. Лариса Павловна не спала: ходила по дому, два раза проверяла входную дверь, просила подложить дров. Печь держала тепло, но ей казалось, будто от пола тянет холодом. Я посоветовала не спорить с ощущениями, а измерить температуру. У пола было девятнадцать градусов.
— Значит, холод не в комнате, — тихо сказал Дмитрий.
Мы оба поняли, где он на самом деле. Но вслух этого не произнесли.
Неделя, которая всё расставила по местам
Первые три ночи Дмитрий оставался на Береговой. Днём ездил на работу, вечером привозил продукты. Я приходила после обеда: проверяла яблоки, понемногу разрабатывала спину, иногда готовила. Но я не обслуживала свекровь и не делала вид, будто ничего не произошло.
На четвёртый день Лариса Павловна попросила меня посмотреть дальний угол спальни. Ей показалось, что там пахнет сыростью. Прибор показал нормальную влажность. Виноват оказался старый шерстяной ковёр, который два года пролежал свёрнутым на антресоли. Мы вынесли его на веранду и развернули. Один край действительно отсырел.
— Побрызгаем духами и постелим, — предложила она.
— Так запах только смешается, а причина останется, — сказала я. — Сначала нужна сухая чистка и тщательное просушивание.