Дорога превратилась в месиво: мокрая глина перемешалась со снегом, колёса вязли, мотор надсадно рычал, машину кидало из стороны в сторону, но она всё-таки ползла вперёд. Всю дорогу Дмитрий Сергеевич только и думал: успеть бы. И успел. Роды принял прямо дома, на обычной кровати. Родился мальчик. Его потом назвали Дмитрием — в честь фельдшера, который той ночью не дал беде случиться.
А дальше потянулась жизнь, в которой почти не было передышек. Роды, сердечные приступы, инсульты, переломы, ожоги, отравления — вся сельская беда, вся боль окрестных людей проходила через его маленький кабинет. Он заменял сразу всех: терапевта, детского врача, хирурга, психиатра, а порой и ветеринара. Если у соседей корова никак не могла отелиться, бежали тоже к нему.
— Да я же не скотный врач, — пытался отмахнуться он.
Но всё равно брал сумку и шёл. Потому что, кроме него, идти было некому.
Жил Дмитрий Сергеевич один. Жена его долго такой жизни не выдержала. Постоянная нужда, быт без удобств, ночные вызовы, грязь, весенняя и осенняя распутица — всё это оказалось сильнее её терпения. Однажды она собрала вещи и уехала к родителям в город. Он не стал останавливать.
— Для тебя эта деревня важнее семьи! — бросила она ему уже на пороге.
Он промолчал. Только закрыл за ней дверь. А к вечеру снова пошёл к больному: у кого-то резко поднялось давление. Чужая беда в тот момент оказалась важнее собственной пустоты.
Детей у них так и не родилось. Жена часто упрекала его: работа, посторонние люди, вечные заботы о других, а о своём доме и собственной жизни подумать некогда. Возможно, в её словах была правда. Иногда и он сам спрашивал себя: что после него останется? Кто вообще вспомнит о нём?
Но наступало утро, и он опять шёл в фельдшерский пункт. Отпирал дверь, зажигал свет, ставил чайник. И люди начинали тянуться один за другим. С утра и до самого вечера приходили с температурой, жалобами, болью, страхами, а иногда просто поговорить. Дмитрий Сергеевич слушал, выписывал лекарства, давал советы. Бывало, он ничего особенного не говорил — просто сидел рядом, и человеку уже становилось легче.
Он помнил всех по именам. Знал, у кого какое давление, кто чем болеет, кому какие препараты нельзя. Помнил, что у бабы Валентины сахар подскакивает от волнения. Знал, что у деда Виктора после бани начинает прихватывать сердце. Не забывал, что у Оксаны-почтальонши от перемены погоды начинаются мигрени. Знал и про тракториста Андрея: спина у него давно больная, а он всё равно таскает тяжёлые мешки, будто ничего не случилось.
Он лечил не одними таблетками. Лечил голосом, вниманием, спокойствием, своим присутствием. Для деревни он был больше, чем фельдшер. Почти исповедник, человек, которому не страшно рассказать самое тяжёлое.
В последние годы здоровье стало подводить и его самого. Сердце — обычная беда сельского медика, который всю жизнь думал о чужих болячках больше, чем о своих. Давление, перебои ритма, одышка. Таблетки он пил как придётся: то забудет, то отложит, то решит, что и так обойдётся. Привычки беречь себя у него никогда не было.
Деревенские видели: сдал Дмитрий Сергеевич, постарел. Шаг стал медленнее, плечи опустились. Иногда его заставали на лавочке возле пункта: сидит, глядит на дорогу и курит. Курил он с молодости, хотя каждому пациенту твердил:
— Бросайте, это отрава.
Ему отвечали:
— А сами-то?
Он только криво усмехался:
— Мне уже поздно.
Последний год он всё чаще выходил к той самой лавке. Смотрел на дорогу, по которой три десятка лет ездил к людям в любую погоду. Дорога обычно пустовала. Машины появлялись редко. Скорая из города добиралась долго и без особого желания. А он, старый фельдшер с огромным опытом, всё ещё оставался для окрестных сёл последней надеждой. Он это понимал. И все вокруг тоже понимали.
Умер Дмитрий Сергеевич ночью, с субботы на воскресенье. Тихо, во сне, в своём маленьком домике при медпункте — том самом, который ему выделили ещё в девяносто восьмом году. Рано утром Оксана-почтальонша шла на почту и решила занести ему свежий номер «Районных вестей». Он выписывал эту газету с первого выпуска. Постучала — никто не откликнулся. Позвала соседа, деда Степана. Дверь пришлось вскрывать.
Дмитрий Сергеевич лежал на спине, спокойно, будто просто уснул. Одеяло было подтянуто к подбородку, руки лежали поверх. На тумбочке раскрыта книга Булгакова «Сельский врач», а очки аккуратно оставлены прямо на странице.
Оксана вызвала участкового из райцентра. Тот приехал только через два часа, осмотрел дом, записал всё в протокол и коротко сказал:
— Смерть естественная.
Тело увезли в морг. А Оксана осталась на крыльце маленького домика и долго плакала.
Хоронили его в понедельник.
Людей собралось столько, что казалось, пришла не одна деревня, а весь край. Были свои, были из соседних сёл. Приехала даже женщина из города — та самая жена, которую в деревне почти никто не узнал. Она молча подошла к гробу, немного постояла рядом, не проронив ни слезы, а потом села в автобус и уехала. Больше её там никто не видел.
Гроб поставили в клубе: другого просторного места не нашлось, а фельдшерский пункт был слишком тесен для такого прощания. Клуб стоял старый, деревянный, с высокой сценой и рядами скрипучих стульев. Гроб подняли на сцену, стулья расставили в зале, но мест всё равно не хватило. Люди стояли у стен, в дверях, возле подоконников.
Баба Валентина принесла пироги на поминки. Оксана-почтальонша всё плакала и никак не могла успокоиться. Дед Геннадий с хутора стоял у гроба, мял в руках шапку и тихо повторял:
— Он мою Наталью спас. Дважды спас. Я ему по гроб жизни обязан.