— Мария, а о детях вы с Дмитрием уже думали? Годы-то идут, — небрежно бросала Татьяна Сергеевна, разглядывая невестку таким взглядом, словно перед ней была не живая женщина, а вещь, которую надо придирчиво оценить.
Поначалу Мария изо всех сил держалась в рамках вежливости. Она убеждала себя, что мать Дмитрия просто очень привязана к сыну и выражает заботу так, как умеет. На колкие замечания отвечала сдержанной улыбкой, согласно кивала, пыталась не спорить и подстроиться. Только уступки не смягчали Татьяну Сергеевну. Наоборот, чем тише вела себя Мария, тем увереннее свекровь занимала всё больше места в их жизни.
Постепенно её появления в квартире стали почти постоянными. Она могла приехать без звонка, нажать на дверной звонок в самый неподходящий момент, а потом остаться ночевать, объяснив это тем, что «раз уж добралась, то чего туда-сюда ездить», хотя жила всего в получасе дороги на метро. Вскоре Татьяна Сергеевна уже распоряжалась, что и где должно лежать, недовольно рассматривала мебель, которую Мария и Дмитрий выбирали вместе, отпускала замечания по поводу одежды невестки и даже придиралась к тому, как та разговаривает.
— Ты с моим сыном слишком вольно себя ведёшь, — однажды сухо сказала она, когда за ужином Мария в шутку не согласилась с Дмитрием. — Жена должна уметь уступать мужу, а не спорить с ним на каждом слове.
— Мы не ссоримся, Татьяна Сергеевна, — спокойно попыталась возразить Мария. — Просто обсуждаем всё на равных.
— В мою молодость женщины так с мужьями не разговаривали, — поджала губы свекровь, всем видом показывая, что разговор окончен.
Дмитрий, к большому разочарованию Марии, почти никогда по-настоящему не вмешивался. Он был привязан и к жене, и к матери, а открытых конфликтов боялся, поэтому чаще всего предпочитал делать вид, будто ничего серьёзного не происходит. Иногда он пытался разрядить обстановку шуткой. В редкие моменты, когда Татьяна Сергеевна совсем переходила границы, Дмитрий тихо произносил: «Мам, ну не надо». Но дальше этой робкой фразы дело не заходило.
И Мария всё сильнее ощущала себя чужой в собственной квартире. В том самом жилье, за которое они выплачивали ипотеку, куда она вложила все свои накопления и силы, ей всё чаще казалось, что она не хозяйка, а временная постоялица, которой позволили пожить, пока она не мешает настоящей владелице.
Тяжелее всего становились выходные. Раньше суббота и воскресенье были их маленьким миром на двоих: они долго завтракали, выбирались гулять, вместе готовили что-нибудь вкусное, вечером устраивались на диване и смотрели фильмы. Теперь же почти каждое утро выходного дня начиналось одинаково — звонок в дверь, а на пороге Татьяна Сергеевна с пакетами продуктов. Она приносила их «про запас», хотя холодильник и без того был забит.
— Мам, может, ты хотя бы заранее предупреждать будешь? — однажды осторожно сказал Дмитрий.
— То есть к родному сыну мне теперь и приехать нельзя? — тут же обиженно вскинулась Татьяна Сергеевна.
На этом разговор обычно и заканчивался. Дмитрий не выносил выражения оскорблённой материнской скорби на её лице и тут же сдавал назад.
Мария пыталась найти хоть какой-то мирный путь. Она звала свекровь пить чай, интересовалась её мнением о блюдах, иногда даже советовалась по пустякам, надеясь, что так между ними появится доверие. Но Татьяна Сергеевна воспринимала каждую уступку не как добрый жест, а как подтверждение собственной правоты. И после этого становилась только напористее.
Особенно сильно Марию задевало то, как свекровь обращалась с её личными вещами. Татьяна Сергеевна без спроса брала книги, пересматривала их и морщилась: мол, зачем читать такие любовные истории, лучше бы занялась чем-то полезным. Под предлогом уборки она могла открыть шкаф, переложить вещи, заглянуть в коробки. Однажды нашла старые фотографии Марии и принялась комментировать, как та выглядела в юности, будто имела на это полное право.
Во всей квартире оставался лишь один уголок, который Мария считала по-настоящему своим. Это была небольшая полка в гостиной. На ней стояли дорогие сердцу мелочи: снимок с бабушкой, засушенный цветок из букета, подаренного Дмитрием на их первом свидании, и самая ценная вещь — фарфоровая фигурка балерины.
Эту балерину бабушка вручила Марии на выпускной. Через год бабушки не стало, и хрупкая статуэтка превратилась для Марии не просто в сувенир, а почти в оберег. Она напоминала о человеке, который любил её безусловно, без упрёков, сравнений и требований соответствовать чужим представлениям.
Мария берегла фигурку невероятно бережно. Пыль с неё снимала только сама, тонкой мягкой кисточкой. Никому не разрешала трогать балерину, даже Дмитрию. Однажды он хотел переставить её, чтобы протереть полку, но Мария посмотрела на него так серьёзно, что он больше никогда не прикасался к этой вещи.
Татьяна Сергеевна, разумеется, знала, какое значение имела для Марии эта статуэтка. Как-то в минуту откровенности Мария рассказала ей историю подарка, надеясь, что тема семейных реликвий поможет им сблизиться. Но вместо понимания услышала только насмешливое фырканье.
— Тоже мне ценность, обычная безделица. У меня бабушкин сервиз целый стоит, и я над ним так не трясусь.
После тех слов Мария больше старалась не говорить о балерине при свекрови. Внутри у неё осталось неприятное чувство: она слишком доверилась человеку, который не собирался бережно относиться к её боли.
Всё случилось в самую обычную субботу, когда ничто не предвещало беды. Дмитрий с утра уехал к приятелю — обещал помочь с ремонтом машины и предупредил, что вернётся только вечером. Мария впервые за долгое время осталась дома одна и уже представляла, как спокойно почитает, наведёт порядок без чужих указаний и, может быть, испечёт пирог, который давно хотела попробовать.