Но осуществить свои планы Мария так и не успела: чашка с утренним кофе ещё стояла недопитой на столе, когда в прихожей резко прозвенел звонок.
Она открыла дверь — и увидела на площадке Татьяну Сергеевну. Свекровь держала в руках несколько пакетов и выглядела так, будто пришла не в гости, а в собственную квартиру.
— Дмитрий сказал, что его весь день не будет, — объявила она, даже не дожидаясь приглашения. — Вот я и подумала: зайду, посижу с тобой. Нечего тебе одной тут скучать.
Мария едва заметно выдохнула. Спорить с порога не хотелось, да и сил на очередное выяснение отношений не было. Она молча отступила в сторону, пропуская Татьяну Сергеевну внутрь.
С этого момента день, который должен был стать тихим и спокойным, начал стремительно превращаться в испытание. Едва сняв обувь, свекровь окинула прихожую придирчивым взглядом и сразу нашла, к чему прицепиться: то сумка стоит не там, то обувь расставлена неправильно, то на полке «какой-то беспорядок». Потом она уверенно прошла на кухню и открыла холодильник, словно проводила проверку.
— Вот это ты называешь запасами? — с недовольством спросила Татьяна Сергеевна, перебирая продукты. — У нормальной хозяйки всегда есть готовая еда, а не эти полуфабрикаты и какие-то упаковки. Муж приходит домой — его кормить надо, а не объяснять, что ты не успела.
Мария сжала пальцы на краю стола, но промолчала. Она уже давно научилась пропускать такие замечания мимо ушей, хотя каждое из них всё равно царапало внутри.
После кухни Татьяна Сергеевна направилась в гостиную. Там её внимание сразу привлекла полка, на которой Мария хранила дорогие сердцу мелочи: старые фотографии, открытку от мамы, засушенный цветок из букета Дмитрия и маленькую фарфоровую балерину — память о бабушке.
— И пыль у тебя здесь, конечно, лежит слоями, — проворчала свекровь, потянувшись за тряпкой. — Никто, кроме меня, видимо, этого не видит.
— Татьяна Сергеевна, не трогайте, пожалуйста, — быстро произнесла Мария и поднялась с дивана. — Я сама всё протру.
— Да сиди уже, — раздражённо отмахнулась та. — Не переломишься, если я помогу.
Она принялась водить тряпкой по полке слишком резкими движениями. Фотографии сдвигались, рамки стучали друг о друга, засушенный цветок оказался прижатым к стенке. Мария шагнула вперёд, чтобы остановить её, но не успела.
Локоть Татьяны Сергеевны задел фарфоровую фигурку. Балерина качнулась, секунду будто пыталась удержаться на самом краю, а потом сорвалась вниз. Раздался тупой, болезненный удар о паркет, и тонкий фарфор разлетелся по комнате: несколько крупных частей откатились к дивану, мелкие белые осколки рассыпались блестящей россыпью у ног.
Мария застыла.
В гостиной стало так тихо, что слышно было, как где-то на кухне еле слышно гудит холодильник. Она смотрела на разбитую статуэтку и не могла вдохнуть полной грудью. Казалось, воздух вокруг стал плотным, тяжёлым, почти неподвижным.
— Ну что ты так смотришь? — недовольно сказала Татьяна Сергеевна, хотя Мария ещё не произнесла ни слова. — Я же не специально. Локтем задела, пока пыль вытирала. Убиралась бы сама вовремя — ничего бы не упало.
Именно это стало последним ударом. Не сама разбитая вещь — хотя от неё у Марии внутри всё обрушилось. А этот тон. Без капли сожаления. С привычным обвинением, будто виноватой снова должна оказаться она.
Мария медленно опустилась на колени и начала собирать осколки. Пальцы у неё дрожали, один мелкий кусочек больно впился в кожу, но она почти не почувствовала. Слёзы не шли. Они словно застряли где-то глубоко, превратившись в горячий, тяжёлый ком из обиды, злости и усталости.
— Это была бабушкина статуэтка, — глухо сказала она, не поднимая глаз. — Единственная вещь, которая у меня от неё осталась.
— Ну извини, — бросила Татьяна Сергеевна таким голосом, будто делала одолжение. — Не нарочно же я. Нашла из-за чего трагедию устраивать. Ведёшь себя как ребёнок.
Мария поднялась не сразу. Сначала она сжала в ладони обломок — тонкую фарфоровую руку балерины. Потом медленно выпрямилась и посмотрела на свекровь.
В этот момент внутри неё будто оборвалось что-то последнее. Та тонкая нить терпения, на которой держались два года бесконечных уступок, молчания, чужих поучений и унижений, прикрытых заботой.
— Татьяна Сергеевна, — произнесла Мария негромко, но так отчётливо, что каждое слово прозвучало твёрдо, — я прошу вас уйти. Прямо сейчас.
Свекровь сначала даже не отреагировала. Она моргнула, словно решила, что ослышалась. Потом коротко рассмеялась — зло, сухо, с недоверием.
— Ты что, выгоняешь меня? Из квартиры моего сына?
В её голосе было столько уверенности, столько привычного превосходства, что Мария вдруг почувствовала неожиданное спокойствие. Гнев не исчез, но стал холодным и ясным.
— Почему вы решили, что эта квартира принадлежит вашему сыну? — спросила она.
Татьяна Сергеевна нахмурилась.
— Что за глупости ты говоришь? Дмитрий здесь живёт. И ипотеку платит, насколько я знаю.
Мария ничего не ответила. Она прошла к серванту, открыла нижний ящик и достала оттуда плотную папку с документами. Вернувшись в гостиную, она протянула её свекрови.
— Эта квартира никогда не была квартирой Дмитрия, — сказала она, не отводя взгляда. — Она моя. Посмотрите сами.
Татьяна Сергеевна взяла папку резко, почти вырвала из рук, и раскрыла её с таким видом, будто собиралась немедленно доказать обратное. Но на первой же странице договора ипотечного кредитования заёмщиком была указана Мария. Дальше лежали выписки, документы о праве собственности, банковские бумаги — и везде повторялось одно и то же имя.
— Этого не может быть, — пробормотала Татьяна Сергеевна, быстро перелистывая страницы. — Тут какая-то ошибка.
Она искала глазами фамилию сына, словно та просто спряталась между строк.
— Ошибки нет, — спокойно ответила Мария. — Квартиру мы подбирали вместе, это правда. Но ипотеку оформили на меня: так было проще и выгоднее, у меня кредитная история оказалась лучше. Первый взнос тоже был мой. Я внесла деньги, которые копила несколько лет, добавила то, что осталось после продажи папиной машины, и ещё помогла мама. Дмитрий каждый месяц участвует в платежах, и я ему за это благодарна. Но он помогает мне по своему решению. Собственницей с самого начала была я.
Лицо Татьяны Сергеевны сначала побелело, потом резко налилось краской. Пальцы, которыми она держала документы, заметно задрожали.
— Он мне об этом никогда не говорил… — вырвалось у неё.
Но она тут же осеклась, будто сама услышала, что только что признала: Дмитрий скрыл это не случайно. Он знал, какой будет её реакция.
— Возможно, потому и не говорил, что прекрасно представлял, как вы это воспримете, — тихо сказала Мария.
— Да как ты смеешь разговаривать со мной таким тоном! — вспыхнула Татьяна Сергеевна, окончательно теряя самообладание. — Я мать!