— Какая ещё машина? Баб Валентина, ты о чём? Я же на семинаре был, телефон отключил звук. Что произошло?
Она несколько раз беззвучно шевельнула губами, будто пыталась вытащить из себя слова, но вместо них вдруг пошли слёзы. Не громкие, не истеричные — тихие, усталые, такие бывают у людей, которые слишком долго держались из последних сил. Капли скатились по щекам, задержались в глубоких складках у носа и упали на жёлтый бланк. Фиолетовые чернила тут же расползлись мутным пятном.
— Дурочка я… старая дурочка…
— Неправда.
Я медленно качнула головой.
— Вы замечательная бабушка. Просто вам попался человек без совести.
В этот момент дверь распахнулась, и в отделение вернулся Вадим Сергеевич. Он был один.
— Ушёл, — коротко сообщил он и провёл ладонями по брюкам, словно отряхивал невидимую грязь. — Я ему сказал, что у нас по четвергам бесплатные пончики выдают, пусть обязательно заходит. Он хмыкнул и двинул дальше. Думаю, больше не появится.
— А если всё-таки явится? — спросила я.
— Тогда продолжу с ним беседу про пончики, — невозмутимо ответил Вадим Сергеевич.
В зале никто не разговаривал. Даже очередь будто перестала дышать. Потом женщина с папкой поднялась со своего места, подошла к Валентине Степановне и поставила перед ней маленькую бутылку воды.
— Попейте, мама. Меня в прошлом году тоже чуть не развели. Вы не одна такая.
Следом подошла Татьяна Павловна. Без своего обычного стука каблуков, почти неслышно. Она осторожно коснулась плеча старушки и сказала так мягко, как я за три года работы ни разу от неё не слышала:
— Валентина Степановна, может, чаю сладкого? В комнате отдыха пирожки остались, Полина вчера приносила. Съедите?
— Съем, — тихо ответила бабушка и рукавом вытерла нос.
Минут через двадцать пять в зал буквально ворвался Егор. Высокий, в очках, с рюкзаком через плечо, мокрый насквозь, будто всю дорогу бежал под ливнем. Увидев бабушку в кресле у кулера — с пирожком в одной руке и пластиковым стаканчиком в другой, — он замер на месте.
— Баб…
— Егорушка…
Он опустился перед ней на корточки, взял её ладони — покрасневшие, тонкие, с возрастными пятнами — и заговорил быстро, горячо, почти не переводя дыхания. Слов я не разобрала, да они и предназначались не мне. Я только видела, как Валентина Степановна гладит его по мокрым волосам и снова и снова шепчет:
— Ну что ты… ну что ты…
Потом они вместе подошли к моему окну. Старушка держала сберкнижку обеими руками и прижимала к груди, словно боялась снова потерять.
— Дочка, положи мне туда те сорок гривен. Как я и собиралась. И печать поставь, как раньше. Чтобы всё было по-людски.
— Конечно.
Я взяла книжку, оформила пополнение. Принтер коротко зажужжал и выдал новую строку. Я поставила штамп на свободное место, прижала крепче, как делала сотни раз, а потом осторожно подула на свежие чернила.
— Сорок гривен внесено. Остаток — сто шестьдесят четыре тысячи восемьсот сорок гривен.
— Вот и ладно, — сказала она.
Валентина Степановна убрала книжку в сумку, но молния заела на середине. Я вышла из-за стойки, присела рядом и аккуратно застегнула её до конца.