В том самом кафе — со своим стаканом чая и ломтем хлеба. И со своей непоколебимой уверенностью, которая, возможно, ещё долго будет казаться ему единственно правильной. Не исключено, что через несколько недель он вдруг наберёт мой номер и признает: «Я был не прав». А может, никогда не позвонит. Может, встретит женщину, которая примет такие правила. А может, так и продолжит сидеть у окна, ожидая, что однажды кто-нибудь сядет напротив и скажет: «Да, чай и хлеб — вполне достаточно».
Только это буду не я.
Дома первым меня встретил кот. Рыжий, упитанный, с порванным ухом и характером наглеца, которому давно всё позволено. Он устроился на обувной тумбе в прихожей и смотрел на меня так осуждающе, будто прекрасно знал, где я провела вечер, и был категорически против. Я сняла туфли, погладила его за ухом, оставила сумку на стуле и прошла на кухню.
В холодильнике стояла банка куриного супа, сваренного позавчера. Я открыла крышку, понюхала, убедилась, что всё в порядке, и перелила порцию в маленькую кастрюлю. Поставила на плиту, включила чайник. Потом отрезала несколько ломтиков нормального чёрного хлеба — ароматного, с тмином, — разложила их на тарелке. Налила себе полную миску горячего супа, села за стол и начала есть, глядя на тёмный мокрый двор за окном.
Суп вышел густой, наваристый, с кусочками куриного филе и домашней лапшой. Лапшу я делаю сама — так, как когда-то показывала бабушка: мука, яйцо, немного воды, тонко раскатать тесто и нарезать длинными аккуратными полосками. Хлеб был свежий, вчерашний, из булочной за углом. Чай я заварила в керамическом чайнике, у которого крышечка держалась на маленькой прищепке.
И всё это — суп, хлеб, чай, рыжий кот, который пришёл на кухню и начал тереться о мои ноги, — было настоящим. Моим. Выбранным мной. Никто не определял, какая порция мне положена. Никто не объяснял, что приличная женщина должна быть скромнее и радоваться малому.
Я доела, помыла тарелку и ложку, потом взяла телефон. От Марины уже висело длинное голосовое сообщение — решила послушать потом. В мессенджере мигал непрочитанный чат от сегодняшнего кавалера. Я открыла его.
«Ты всё не так поняла. Я же хотел как лучше».
Отвечать я не стала. Просто удалила переписку и отправила контакт в блок. Не от обиды и не из желания наказать. Скорее из инстинкта самосохранения. Потому что мужчина, который на первом свидании самовольно заказывает тебе чай и хлеб, к десятому свиданию уже будет подсчитывать, сколько пар обуви тебе «достаточно» и не слишком ли дорогой шампунь ты позволяешь себе покупать.
Потом я пошла в ванную, умылась, почистила зубы и задержалась перед зеркалом. На меня смотрела уставшая женщина тридцати девяти лет. Учительница начальных классов. С ипотекой на пятнадцать лет. С рыжим котом по имени Бутуз.
И знаете что? Мне понравилось это отражение.
Я зарабатываю сама. Сама оплачиваю счета. Сама несу ответственность за свою жизнь. И у меня есть полное право прийти в кафе и заказать не только чай с хлебом, а ещё салат, горячее и десерт — если мне этого хочется. А если мужчина напротив видит в этом корысть, пусть ищет себе другую. Ту, которая будет искренне счастлива сухому ломтю.
Хотя, думаю, таких осталось не так уж много.
Я погасила свет на кухне и пошла в комнату. Бутуз уже развалился на моей подушке, раскинув лапы так, будто это была его личная кровать. Я осторожно подвинула его. Он недовольно заворчал, но всё-таки уступил место. Я легла, натянула одеяло почти до подбородка и ещё раз мысленно прошла весь этот странный, нелепый день от начала до конца.
И вдруг поймала себя на том, что злости больше нет. Осталась только усталость. И какое-то неожиданное облегчение. Словно я прошла через ситуацию, в которую вообще не должна была попадать, но всё же вышла из неё правильно. Не прогнулась. Не стала оправдываться. Не согласилась играть по чужим правилам в чужую игру. Просто поднялась и ушла.
Наверное, именно это и нужно делать, когда на первом свидании тебе ставят перед носом чай и хлеб. Встать и уйти. Потому что чай с хлебом в такой ситуации — это не ужин. Это диагноз.
И после всего случившегося у меня остался только один вопрос: где проходит та самая граница, после которой ты перестаёшь вежливо улыбаться и наконец начинаешь защищать себя? И сколько должно пройти минут, чтобы понять: пора подниматься и уходить?