Снаружи тянуло сыростью от вымытого дождём асфальта и прелой осенней листвы. Я задержалась под навесом у входа, пытаясь выровнять дыхание. Сердце билось так часто, будто я только что провела школьный утренник и в последний момент должна была усадить по местам три десятка первоклашек, которые успели разлететься по всему залу.
Я вынула телефон и написала Марине: «Привет. Я сбежала со свидания через пятнадцать минут. Он заказал мне чай и хлеб».
Ответ прилетел почти мгновенно: «Что?! Срочно рассказывай».
Я сунула телефон обратно в сумку. Потом. Сейчас мне хотелось просто немного прийти в себя.
Пока я была внутри, дождь успел закончиться. У входа на лавочке сидел парень в форме доставки и, уткнувшись в экран, ждал свой заказ. Я прошла мимо него, свернула в сторону остановки и только там поняла, что меня мелко трясёт. Не от прохлады. От того неприятного чувства, которое оставляет после себя унижение, хотя разумом я отлично понимала: стыдиться здесь должна была не я.
Это он поставил себя в нелепое положение. Это его, наверное, ещё будут вспоминать официантки — как странного мужчину, который на свидании заказал женщине хлеб к чаю и считал это верхом нормальности.
Но внутри всё равно щипало. Возможно, потому что я вообще позволила себе оказаться в такой сцене. Согласилась на встречу, не успев по-настоящему понять, кто передо мной. Разрешила человеку разговаривать со мной так, будто я не живая женщина со своими желаниями, а какая-то удобная функция, которую можно настроить под собственные правила.
В памяти снова всплыла его фраза: «Я мужчина. Я должен платить».
И я вдруг подумала, сколько женщин до меня сидели напротив таких мужчин и послушно кивали, убеждая себя, что именно так и надо: быть скромной, терпеливой, благодарной, улыбаться и не требовать лишнего. И сколько ещё будут делать то же самое.
Автобус подошёл с шипением тормозов. Я вошла, устроилась у окна, прислонилась виском к холодному стеклу и стала смотреть на город. За окном медленно проплывали мокрые фасады домов, вывески небольших продуктовых, киоск с шаурмой на углу, детская площадка с яркими пластиковыми горками и домиками. Всё вокруг продолжало жить обычной субботней жизнью. Никто из прохожих не догадывался, что всего четверть часа назад в кафе с белыми скатертями взрослый мужчина пытался убедить взрослую женщину, что чай и кусок хлеба — вполне достойный формат первого свидания.
Я вспомнила нашу переписку перед встречей. По вечерам он присылал длинные сообщения: о работе, о взглядах на жизнь, о том, как важно, чтобы партнёры совпадали по уровню «финансовой ответственности». Тогда мне казалось: вот человек серьёзный, вдумчивый, отношения для него не игра. Теперь стало ясно: он просто подбирал себе женщину, которая будет соглашаться.
Ту, которая не попросит меню.
Ту, которая скажет: «Конечно, дорогой, чай с хлебом — замечательно».
И всё же, когда я уходила, ему действительно было больно. Я видела это по его лицу. Он не притворялся, не разыгрывал оскорблённого джентльмена. Он искренне считал себя правым. И именно это было самым грустным. Не то, что конкретный мужчина оказался скупым или ограниченным. А то, что он, похоже, вырос с убеждением: если у него есть кошелёк и право оплатить счёт, значит, у него автоматически появляется право решать за женщину. А ей будто бы достаточно быть признательной уже за сам факт, что её вообще пригласили сесть за стол.
На перекрёстке автобус резко дёрнулся. Я полезла в сумку и нащупала маленький пакетик с мятными леденцами. Такие у меня почти всегда с собой: первоклассники часто просят что-нибудь «вкусненькое», а конфеты раздавать нельзя, поэтому леденцы иногда становились приемлемым компромиссом. Я положила один в рот и стала прикидывать, что скажу маме.
Она, конечно, спросит: «Ну как всё прошло?»
А я отвечу: «Никак. Просто не мой человек».
И мама поймёт. Она вообще многое понимает без лишних объяснений — особенно с тех пор, как мы остались вдвоём после смерти отца.
Потом мысли перескочили на понедельник. У меня четыре урока подряд, ещё надо проверить тетради по украинскому языку за второй класс. Марина наверняка уже успела поднять тревогу и, возможно, к понедельнику вся учительская будет ждать подробностей моего «легендарного» свидания. Коллеги начнут расспрашивать, я буду пересказывать эту историю и смеяться. Потому что смех — лучшее, что можно сделать с подобным случаем. Превратить его в байку, в смешной эпизод, который больше не имеет над тобой власти.
А он остался.