Вот это «ты не понимаешь» я и унесла с собой в ночь.
А следующий день почти ничем не отличался от предыдущего — разве что развлечения они сменили. Рыбалку заменили баней. Сначала четыре часа её растапливали, потом с важным видом парились, после чего надолго засели в предбаннике и принялись обсуждать какие-то свои мужские дела, громко перебивая друг друга. К вечеру всё повторилось: караоке, хохот, крики, Марк, который жалобно подвывал в такт, и всё более злые сообщения в общем чате дачного кооператива.
«Соседи, мы понимаем, что выходные, но можно хотя бы немного тише? У людей дети спят», — написала Марина с пятого участка.
«Какие там дети… У меня куры от вашего концерта нестись перестали», — тут же добавила Наталья Семёновна с девятого.
Я сидела в спальне, сжимала телефон в руке и чувствовала, как у виска нервно бьётся тонкая жилка. Во мне всё перемешалось: стыд, злость, усталость и какое-то липкое бессилие.
Я не хотела быть женой мужчины, из-за которого соседи вынуждены писать жалобы в общий чат. Не хотела считаться хозяйкой дома, где чужие люди ведут себя так, будто заехали в шумную придорожную харчевню и им все обязаны.
Я вышла на кухню — и остановилась на пороге. Там высилась целая баррикада грязной посуды: кастрюли, тарелки, чашки, стаканы. Скатерть была вся в пятнах от соуса. На полу валялась вилка. В раковине, среди мутной воды, плавала пустая упаковка от чипсов.
И в этот момент меня будто холодной водой окатило. Я внезапно совершенно отчётливо поняла: завтра, в понедельник, никакую веранду никто строить не начнёт. Потому что веранда этим людям была не нужна. Им требовалось другое — удобное место, где можно несколько дней, а то и целую неделю, жить на всём готовом, есть сколько влезет, орать песни, греться в бане и чувствовать себя дорогими гостями. И мой муж это место им предоставил. Даже не посчитав нужным спросить меня.
В понедельник утром я проснулась уже другой.
Это даже не было решением в привычном смысле. Скорее, после бессонной ночи во мне появилась ледяная, спокойная ясность. Как будто в голове щёлкнул невидимый переключатель, и всё наконец разложилось по полкам.
Кормить их я больше не собиралась. Никакого «хозяюшка, накрывай». Никаких завтраков, обедов и ужинов по расписанию. Никаких салатов, закусок, кастрюль и тазиков. Если Дмитрий так хочет, чтобы его друзья были сыты, пусть сам становится к плите. Или везёт их в кафе и оплачивает всё из своего кармана.
С этой мыслью я и вышла на кухню.
За столом уже расположился Алексей — в шортах, растянутой майке, с мокрыми после умывания волосами. Услышав мои шаги, он повернулся и широко, по-хозяйски улыбнулся:
— О, наша хозяюшка проснулась. А мы тут завтрака ждём. Блинчики будут?
— Будут, — ровно ответила я. — Только печь их станете вы.
Улыбка у него медленно съехала с лица.
— Это как понимать?
— Очень просто. В холодильнике лежат четыре пачки лапши быстрого приготовления. В чайнике есть вода. В шкафчике — чай и сахар. Вот вам завтрак, обед и ужин. Если захочется чего-то другого, магазин в посёлке открыт с девяти утра до восьми вечера. Пешком туда минут двадцать.
Я говорила без крика, без истерики, почти буднично — так взрослые объясняют ребёнку простые правила. Похоже, именно это спокойствие задело его сильнее всего. Алексей насупился, резко повернулся к выходу и крикнул:
— Дим, зайди сюда!
Дмитрий появился с улицы — он как раз выносил мешки с мусором после вчерашнего веселья. Взглянул на меня, потом на Алексея, и на его лице тут же проступило выражение человека, который заранее понял: сейчас будет плохо. Этот мой взгляд он знал. И, кажется, побаивался.
— Юль, что случилось?
— Ничего особенного. Просто вспомнила: твои друзья собирались помочь с верандой. Так где веранда?
Алексей коротко фыркнул:
— Слушай, ну ты тоже перегибаешь. Мы же не нанимались. Мы приехали помочь по-дружески. А ты тут условия выкатываешь. Где это видано, чтобы друзьям лапшу быстрого приготовления на завтрак предлагали?
— То есть я обязана вас кормить, а вы строить ничего не обязаны? — я даже усмехнулась, настолько нелепо это прозвучало. — Занятная у вас математика.
— Да мы просто по-человечески помочь хотели! — вмешался Игорь, незаметно появившийся в дверях. — Нормально, по-свойски.
— Нет, — жёстко сказала я. — По-человечески — это когда обо всём договариваются заранее. Когда уважают чужой дом, чужое время и чужой труд. А то, что происходит у нас, называется проще: удобно устроились на чужой шее и ещё ножки свесили.
На кухне повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, почти осязаемая — как тот густой кисель, который я варила им позавчера. Алексей смотрел на Дмитрия, явно ожидая, что тот сейчас «поставит жену на место». Дмитрий опустил глаза в пол и молчал. Игорь перестал ухмыляться.
И тогда заговорил Алексей. Не сорвался на крик — наоборот, произнёс всё назидательно, будто читал мне лекцию:
— Знаешь что, дорогая? Мы к вам с открытой душой приехали, а ты ведёшь себя так, будто мы тут нанятый персонал.