За едой они взялись основательно, без лишней скромности и с явным удовольствием. Окрошку вычерпали до последней ложки, колбаски исчезли так быстро, будто их и не было, а пирог я только краем глаза успела увидеть — попробовать мне уже не досталось. Алексей ел, нахваливал, просил ещё и между делом без остановки травил байки о том, как они с Дмитрием когда-то вместе вкалывали на каком-то северном объекте и какие там стояли лютые морозы.
Игорь сидел рядом, согласно кивал и улыбался своей привычной, почти приклеенной улыбкой. Дмитрий же выглядел совершенно довольным: расслабился, подобрел лицом и, кажется, напрочь выкинул из головы, ради чего вся эта компания вообще к нам приехала.
Когда обед был закончен, Алексей отвалился на спинку стула, довольно хлопнул себя ладонью по животу и сказал:
— Ну что, может, музыку включим? У нас в машине колонки нормальные лежат. Давно на природе не проверяли.
Я перевела взгляд на Дмитрия. Он только неопределённо дёрнул плечом, мол, а что такого, суббота же, можно и отдохнуть. Из багажника тут же вытащили колонки, подсоединили к телефону, и по участку разлилась какая-то старая эстрада.
Я стояла у раковины, перемывала гору тарелок и слушала, как на веранде бодро обсуждают вовсе не будущую пристройку, не доски и не смету, а какую-то легендарную рыбалку трёхлетней давности. Часам к четырём они дружно отправились к пруду. Назад явились около семи — мокрые, сияющие, голодные и с тремя карасями, каждый размером примерно с ладонь.
— Значит, будет уха! — торжественно объявил Алексей.
Варить эту самую уху, разумеется, пришлось мне. Потому что, как мне объяснили, «хозяюшка, у тебя рука лёгкая, а мы только продукт переведём». Вот тогда я уже начала догадываться, что именно в их понимании означает выражение «по-братски».
К десяти вечера они принялись устанавливать аппаратуру уже серьёзнее. Оказалось, Алексей не просто любит песни, а прямо-таки считает караоке важной частью нормального отдыха и своим долгом — «поставить технику на пользу коллективу». Дмитрий поглядывал на меня виновато, но по нему было видно: ему самому ужасно хочется посидеть с приятелями, повспоминать молодость и спеть пару старых песен.
— Юль, ты ложись, мы ненадолго, — сказал он и чмокнул меня в щёку.
Спать я ушла в одиннадцать. В половине двенадцатого дом содрогнулся от первого припева. Дом у нас, мягко говоря, не дворец: три комнаты да кухня, и от басов у серванта противно дребезжали стеклянные дверцы. Марк, живущий на участке через дорогу, протяжно завыл, будто тоже был вынужден участвовать в концерте. Я натянула подушку на голову и попыталась представить, что нахожусь где-нибудь в абсолютной тишине. Например, на Луне.
Не сработало.
Около двух ночи репертуар сменился на более душевный и тягучий. Дмитрий время от времени подпевал, и в его голосе я слышала то самое робкое оживление, которое появлялось у него всякий раз, когда он старался казаться своим среди людей, которым очень хотел понравиться.
Этот оттенок я знала слишком хорошо. Уснуть мне удалось только под утро, когда за окнами уже начинало сереть, а колонки наконец-то замолчали.
Воскресенье для меня началось в десять. Я проснулась с тяжёлой, будто чугунной головой. На кухне уже вовсю распоряжался Алексей: он разыскивал самую большую сковороду, потому что, по его словам, «яичница из десятка яиц — это минимум, хозяюшка, не обижай». Игорь тем временем сидел на крыльце и сосредоточенно ковырялся с удочкой.
А старая веранда, та самая, разваливающаяся и ожидающая ремонта, за ночь, как нетрудно догадаться, не обзавелась ни одной новой доской.
Я без разговоров приготовила завтрак. Так же молча выслушала очередную историю о том, как «на одном объекте они сначала неделю нормально отдыхали, зато потом за сутки всё собрали, и заказчик чуть ли не плакал от счастья».
После завтрака я всё-таки не выдержала и спросила:
— Мужчины, может, съездим за досками?
Алексей посмотрел на меня так искренне удивлённо, словно я предложила ему встать посреди ночи и перекопать весь участок.
— Так сегодня же воскресенье. В воскресенье работают только те, у кого совсем выбора нет. Давай уже отдохнём по-человечески, а с понедельника нормально впряжёмся.
С понедельника, значит, они собирались впрячься.
Я посмотрела на Дмитрия. Он сидел с краю стола, уставившись в свою кружку, и упорно молчал.
— Дмитрий, выйди на минуту.
Мы прошли в коридор.
— Ты это сейчас серьёзно? — прошипела я, стараясь не повышать голос. — Они даже к работе не притронулись. Ты говорил — веранда. Где веранда?
— Юль, ну чего ты сразу заводишься, — устало ответил он. — Они только вчера приехали. Дорога, всё-таки. Пусть отойдут, отдохнут, потом сделают. Это же свои люди, их никто не гонит.
— Дорога? От Сум до нас полтора часа езды. Какая, к чёрту, дорога? И если они такие мастера, объясни мне, почему я должна три раза в день их кормить? Они даже чай себе сами не наливают — я им воду грею и заварку ставлю!
— Ну а как ты хотела? Люди помогают, надо же по-нормальному, по-человечески…
— По-человечески — это когда люди приехали работать и работают. А когда они едят, поют, рыбачат и ждут, пока я вокруг них бегаю, это называется совсем иначе. Они сели нам на шею. Твои друзья — значит, твои гости. Ты их позвал, вот ты и думай, чем их кормить и как развлекать. У меня на эту дачу вообще-то были свои планы.
Он замолчал. Потом тяжело вздохнул и произнёс фразу, после которой у меня внутри словно что-то оборвалось:
— Юль, мы просто помогаем друг другу. По-соседски, по-братски. Ты просто не понимаешь.