На кухне Марина опустилась на стул между коробками, которые всё ещё стояли нераспакованными, и прижала ладони к холодной поверхности стола.
Дом пока не ощущался по-настоящему жилым. В гостиной валялись свёрнутые рулоны укрывной плёнки, на ступенях сиротливо стояла банка краски, а в коридоре дожидались своей очереди две книжные полки, которые ещё предстояло собрать. Во дворе трава пробивалась неровными пятнами, старая яблоня возле забора давно просила секатор, а на террасе предательски поскрипывала одна доска. И всё же это было её пространство. Не декорация к чьему-то возвращению, не награда за покорность, не возмещение за годы, когда она боялась быть «неудобной». Просто дом. Её дом. И вместе с ним — право самой решать, кому открывать дверь.
Она уже потянулась к чайнику, когда зазвонил телефон. На экране появилось короткое: «мама».
— Ну? Приходил? — без всякого приветствия спросила Татьяна.
Марина медленно прикрыла глаза. Вот и недостающая деталь встала на место. Виктор не вычислил адрес случайно, не расспросил общих знакомых и не наткнулся на дом по счастливому совпадению. Адрес ему дала мать. Разумеется.
— Это ты сказала ему, где я живу?
— А что в этом преступного? — отозвалась Татьяна. — Он, между прочим, твой муж.
— Бывший муж.
— Ой, формальности. Сегодня разошлись, завтра помирились. В жизни всякое случается. Ты одна в таком доме, он тоже один. Вы оба взрослые люди. Я подумала, вдруг хоть кто-то будет рядом. Не этот же твой вечный сосед Сергей, который всё время шляется с инструментами.
Марина молчала. Усталость тяжёлой волной поднялась от плеч к затылку. У матери был особый талант: несколькими фразами возвращать её в то состояние, где каждое собственное желание требовалось объяснить, а любую радость — отстоять перед чужим недоверием и усмешкой.
— Мама, ты прекрасно понимала, зачем он приедет.
— Он хотел поговорить. Нормальный мужчина, между прочим. Да, со своими слабостями, а кто без них? А ты теперь наследство получила, дом получила — и сразу нос выше крыши. Отец твой, конечно, напоследок красиво всё провернул, только жить тебе не с документами, а с людьми.
— Не смей так о нём говорить.
— А как мне говорить? Он всю жизнь строил из себя благородного, а ты теперь, значит, святая дочь. Уже забыла, кто тебя растил?
Марина перевела взгляд на коробку у стены. Там лежали письма отца, аккуратно перевязанные серой лентой. Она нашла их после его смерти, среди папок с бумагами. Двадцать семь конвертов. Ни один из них так и не попал к ней напрямую, потому что Татьяна когда-то меняла адреса, не отвечала на звонки, отправляла посылки обратно и уверяла дочь, будто отец вспоминает о ней разве что по праздникам.
— Я не забыла, кто меня растил, — тихо произнесла Марина. — Зато теперь хорошо помню, кто годами отгораживал меня от него.
В трубке резко втянули воздух.
— Вот как, значит. Получила дом — и мать сразу стала врагом.
— Нет. Просто я больше не собираюсь притворяться, будто ты не вмешиваешься в мою жизнь.
Она первой сбросила вызов. Пальцы дрожали, но это была не паника. Скорее непривычное ощущение после поставленной точки там, где раньше начинались бесконечные объяснения, уговоры и попытки добиться понимания. Чайник так и остался пустым. Марина поднялась на второй этаж, достала из шкафа папку и снова развязала серую ленту.
Отец писал без пафоса, простыми словами. Спрашивал, как у неё дела в школе, полюбилась ли алгебра, продолжает ли она рисовать дома с большими окнами. Он помнил её детские рисунки, хотя она сама почти вытеснила их из памяти. В одном конверте лежала журнальная вырезка: загородный дом со светлым фасадом, деревянной террасой и яблонями вдоль дорожки. На полях его рукой было выведено: «Когда-нибудь у тебя будет такой, если ты сама этого захочешь. Главное — чтобы это был твой выбор».
Марина долго сидела, держа вырезку на коленях. Внизу негромко стукнуло: может, после дневной жары снова отошла старая доска, а может, ветка коснулась стекла. Но она уже не вздрагивала от каждого шороха. Дом постепенно переставал быть чужим.
На следующий день Сергей приехал ближе к обеду, как и обещал ещё неделю назад. Соседом в точном смысле он не был — скорее человеком из её прежней жизни: сначала одноклассником, потом приятелем, а со временем тем самым другом, которому звонишь, когда падает полка, когда надо выбрать машину, когда развод кажется личным поражением и об этом стыдно произнести вслух. У него была небольшая бригада по ремонту и отделке, постоянная усталость в глазах и привычка сначала ворчать, а уже потом соглашаться помочь.
— Я тебе сразу говорил: дом с террасой — это не романтика, а перечень работ на три страницы, — заявил он, переступая порог кухни.