В одной руке он держал рулетку, в другой — пакет с саморезами, будто явился не в гости, а на маленький фронт бытовых бедствий.
— Показывай свою доску, которая поёт на весь участок.
— На террасе, — ответила Марина.
Сергей поставил сумку с инструментами у стены и прищурился:
— А бывший где? Или ты и его пыталась к чему-нибудь прикрутить, чтобы не болтался без дела?
Марина не выдержала и улыбнулась.
— Значит, ты уже в курсе?
— Вчера заметил его машину возле калитки. А потом твой Виктор выезжал с таким выражением лица, будто ему отказали в пожизненном бесплатном жилье. Я сделал вывод, что ты победила.
— Это мама дала ему адрес.
Сергей, уже потянувшийся за инструментом, вдруг замер. Насмешка с лица исчезла, взгляд стал внимательным и тяжёлым.
— Ясно.
— Ничего тебе не ясно, — тихо возразила Марина. — Она уверена, что я обязана радоваться любому мужчине, который согласится быть рядом. А теперь, когда у меня появился дом, по её мнению, я тем более должна держаться за такого человека.
— Она и раньше так думала, — сказал Сергей ровно. — Просто без дома это звучало немного по-другому.
Он произнёс это спокойно, почти буднично, но Марина уловила в его голосе злость, глубоко спрятанную под привычной рабочей сухостью. Сергей редко позволял себе открыто осуждать людей. Чаще отпускал колкость, хмурился или уходил в дело с головой. Но если он становился немногословным, значит, внутри у него всё кипело куда сильнее, чем он хотел показать.
Они вышли на террасу. Сергей опустился на корточки, надавил ладонью на доску, и та жалобно пискнула под его рукой. Марина стояла рядом и следила за тем, как уверенно он возится с деревом: достаёт крепёж, подцепляет край, проверяет лагу, будто разговаривает с домом на понятном им обоим языке.
Так было всегда. Ещё в школе он булавкой спасал молнию на её рюкзаке. В институте приносил ей конспекты, когда она лежала с высокой температурой. После развода молча переставил мебель в её старой квартире так, что в комнатах будто стало больше воздуха. Он словно всю жизнь подставлял под её дни невидимые опоры, а она замечала их только тогда, когда без них всё начинало опасно крениться.
— Сергей, — вдруг сказала она, сама удивившись своему голосу, — почему ты больше не женился?
Он не поднял головы.
— Потому что одного раза мне хватило для образования.
— Это не ответ.
— Ты сегодня грозная. Вчера бывших выставляла, сегодня допросы проводишь.
— Я правда спрашиваю.
Сергей вкрутил саморез, снова наступил на доску, проверяя, ушёл ли скрип, и лишь потом выпрямился. На щеке у него остался светлый след пыли.
— Я пробовал, Марин. Не сидел в образе отшельника при мешке саморезов. Женщины были. И хорошие, между прочим. Только я всё время ловил себя на том, что сравниваю их с человеком, который может среди ночи позвонить и спросить, чем оттереть монтажную пену с подоконника. Для личной жизни это, знаешь ли, не самая полезная привычка.
У Марины внутри болезненно сжалось что-то живое и давнее. Назвать это вслух она не решилась. Слишком поздно. Слишком очевидно. Слишком горько было думать о годах, когда он стоял совсем рядом, а она смотрела сквозь него туда, где другие люди раздавали красивые обещания.
— Почему ты ничего не говорил?
Сергей криво усмехнулся, но глаза оставались серьёзными.
— А когда мне надо было сказать? Перед твоей свадьбой? Ворваться и заявить: «Не выходи за него, выбирай меня, зато у меня перфоратор надёжный»? Или после развода, когда ты еле держалась на ногах, а любое мужское признание выглядело бы так, будто человек решил воспользоваться удобным моментом? Я, конечно, не святой, но и окончательно головой не ударился.
Марина прислонилась к перилам. Перед ней в дневном свете дрожал сад: яблоня, высокая некошеная трава, старая теплица, перекошенный куст смородины. Ещё вчера всё это казалось ей просто новым имуществом, которое нужно приводить в порядок, чинить, поливать, разбирать. А теперь вдруг стало ясно: дом лишь вытащил наружу то, что и так давно жило рядом с ней.
— Я нашла отцовские письма, — произнесла она после короткого молчания. — Их было много. Мама всё это прятала. Он писал мне о доме с большими окнами, представляешь? Я была уверена, что сама придумала эту мечту уже взрослой. А выходит, она тянулась за мной с детства.
Сергей долго ничего не отвечал. Потом подошёл ближе и бережно взял у неё листок с той самой вырезкой, которую она вынесла ему показать.
— Похож, — сказал он, переводя взгляд с картинки на дом. — Только у тебя терраса просторнее. И доска теперь молчит.
Марина рассмеялась, хотя в глазах защипало.
— Ты правда всё сводишь к доскам.
— С досками проще, — пожал он плечами. — Их хотя бы видно. Снял, осмотрел, заменил, где надо. А с людьми сложнее: годами ходят с трещинами и уверяют всех вокруг, что так и было задумано.
Марина смотрела на него и вдруг поняла, что больше не хочет прятаться за удобными словами — благодарностью, привычкой, дружбой, которая вроде бы всё объясняет и ни к чему не обязывает. Она устала делать вид, будто не слышит заботы в его ворчании, не замечает постоянства в его приездах и не чувствует, как рядом с ним в мире становится меньше острых углов.