Внутри у Марии окончательно укоренилась мысль, что именно она — плохая, невнимательная жена, своими же руками разбивающая то самое семейное спокойствие, о котором так мечтала.
А затем наступило 8 Марта, и с самого утра в доме разразилась новая отвратительная сцена. Мария поднялась раньше обычного: хотела порадовать Дмитрия сырниками, чтобы день начался тепло, по-домашнему. Но едва она успела поставить сковороду, как он буквально влетел на кухню. Лицо у него было перекошено злостью, а в руке он сжимал синюю рубашку.
— Мария! Ты это специально делаешь?! — заорал он, тряся рубашкой перед ее лицом.
— Что произошло? — растерянно спросила она.
— Она мятая! Воротник весь заломанный! В этом доме вообще кто-нибудь помнит, что я тут тоже живу? Или я для вас постоялец в дешевой гостинице с отвратительным сервисом?
— Дмитрий, я просто не успела… Я же специально встала пораньше, чтобы приготовить тебе сырники. Дай мне минуту, я сейчас же всё выглажу, — Мария виновато потянулась к рубашке.
— Да ничего мне уже от тебя не надо! Ни твоя рубашка, ни эти сырники! Ты мне весь аппетит отбила. И праздник свой можешь тоже считать испорченным! — рявкнул он и с таким презрением бросил вещь на кухонный стол, будто та была грязной тряпкой.
Спустя четверть часа Дмитрий уже собирал сумку. Движения у него были привычные, выверенные, словно этот ритуал давно отработан до мелочей. Хлопнув дверцами шкафа и бросив напоследок еще несколько обвинений, он уехал на базу отдыха к коллегам. По его словам, ему необходимо было «проветриться», не смотреть на этот бардак и хотя бы немного отдохнуть от бесконечной бытовухи.
Мария тем временем существовала в постоянном напряжении, которое выматывало сильнее любой физической работы. Перед каждым праздником она начинала двигаться по квартире почти бесшумно, как по минному полю. Заранее переглаживала его рубашки и брюки до безупречных складок, готовила самые трудоемкие блюда из тех, что он любил, старалась предугадать любые его желания. Она соглашалась даже с тем, с чем внутри была не согласна, лишь бы не вызвать очередной приступ раздражения.
Но все эти усилия не давали никакого результата. Дмитрий неизменно находил, за что зацепиться. Повод мог быть смешным, ничтожным, едва заметным, но в его руках он мгновенно превращался в доказательство ее равнодушия, неуважения и женской несостоятельности.
При этом после каждого громкого возвращения он умел ловко вплетать в примирение денежный вопрос. Делал это мягко, почти ласково, с интонацией человека, который будто бы заботится об общем будущем.
— Маш, ну иди сюда, — говорил он после очередной ссоры, усаживая ее к себе на колени. — Что мы с тобой, как маленькие? Вспыхиваем из-за ерунды, сами себя накручиваем.
— Прости меня, Дмитрий. Я правда не хотела тебя злить. Просто мне было так больно сидеть одной в праздник…
— Мне тоже было несладко, поверь, — он целовал ее в макушку и вздыхал. — Я из-за всей этой ругани настолько выбился из нормального состояния, что даже подарок тебе купить не смог. Заезжал в ювелирный, честно. Но всё валилось из рук, настроения ноль. Да и если здраво подумать, праздник уже прошел, момент упущен. Может, лучше эти деньги отложим на новую стиральную машину? Или внесем лишний платеж по автокредиту? Мы же взрослые люди, Мария. Зачем нам эти показные букеты, конфеты и прочие формальности?
И Мария, задавленная чувством вины за то, что она якобы снова довела «бедного мужа», молча кивала, сдерживая слезы. Конечно, дому нужнее. Конечно, техника важнее. Какие духи, какие цветы, если она сама всё испортила своей рассеянностью и невнимательностью?
Тридцатого декабря Мария решила, что на этот раз не оставит Дмитрию ни единого шанса для упреков. Ни малейшего. Она вымыла квартиру так, что поверхности блестели, перестиранные шторы пахли свежестью, полы были натерты до гладкого сияния. Предновогодний стол она подготовила почти идеально. В доме витал теплый запах мандаринов, хвои и мяса, запекающегося в духовке. Мария вспомнила все его прежние претензии, проверила каждую мелочь и была уверена: придраться просто не к чему.
Дмитрий вернулся с работы поздно. Не разуваясь до конца, прошел на кухню и окинул пространство тяжелым, недобрым взглядом. Этот взгляд не любовался чистотой — он искал изъян. Потом Дмитрий открыл холодильник, достал большой стеклянный контейнер с уже нарезанным оливье, взял вилку, зачерпнул немного салата и стал медленно жевать.
Через секунду вилка с грохотом полетела в металлическую раковину. Удар был таким резким, что раковина жалобно звякнула, а сама вилка отскочила и упала на пол.
— Это что? — спросил он тихо, ледяным голосом, от которого у Марии моментально похолодели руки.
— Оливье… Я всё нарезала заранее. Завтра перед курантами останется только заправить, — осторожно ответила она и почувствовала, как по спине пополз знакомый холодок страха.
— Ты положила туда докторскую колбасу? — его голос начал опасно повышаться.
— Дмитрий, я просто не успела сварить курицу. В магазине рядом была только хорошая докторская, я подумала…
— Мы пять лет женаты! Пять лет, Мария! — взорвался он, багровея на глазах. — Я тебе тысячу раз говорил: оливье я ем только с отварной куриной грудкой! Меня мутит от этой дешевой вареной гадости! Ты что, решила кормить меня помоями?
— Пожалуйста, не кричи. Я сейчас всё исправлю, правда. Я переоденусь и сбегаю в супермаркет, — она уже машинально повернулась к выходу, готовая бросить всё и мчаться за продуктами.
— Ты специально это делаешь! Нарочно выводишь меня перед праздником! — продолжал бушевать Дмитрий, размахивая руками, и его гнев с каждой секундой становился только яростнее.
