— Четыреста тысяч гривен? — наконец выдавила я, всё ещё не веря, что правильно расслышала.
Для сравнения: на шахте мне платили около пятидесяти двух тысяч гривен. Нормально, жить можно, особенно если не шиковать. Но четыреста тысяч — это были уже совсем другие деньги. Такие, от которых в голове на секунду становится пусто.
— Оксана, ты меня слышишь? — спросил Игорь.
— Да, я здесь. Просто… четыреста тысяч гривен?
— Именно. Я бы сам сорвался, честное слово. Но никак. Жена снова беременна, третий ребёнок будет, двое малышей уже на руках. На год уехать — нереально. А ты сейчас вроде одна? Мне сказали, что ты от Андрея ушла.
— Кто сказал?
— Оксан, ну ты же знаешь, как это бывает. В нашем кругу новости быстрее ветра разносятся. В общем, не тяни. Подумай, но недолго. Ответ им нужен до конца недели.
Я отключилась и ещё долго сидела на кухне, уставившись в одну точку. Четыреста тысяч гривен в месяц. Сейчас у меня — чуть больше пятидесяти. Разница такая, что даже сравнивать неловко. Но, как ни странно, дело было не только в оплате. Меня зацепило другое: Бразилия, другой край света, незнакомая земля, новая работа, глубокие выработки, редкий камень. Всё это звучало как дверь, которая внезапно открылась в стене, где её никогда не было.
Через час я набрала Игоря сама.
— Игорь, я поеду.
Он даже не удивился.
— Вот и правильно. Я почему-то сразу понял, что ты согласишься.
Дорога вышла длиннющая — тридцать два часа почти без ощущения времени. Киев — Стамбул — Сан-Паулу — Жоан-Песоа. Последний участок был уже на маленьком частном самолёте. Я смотрела в иллюминатор, а под нами тянулись зелёные холмы, рыжая земля, неровные пятна леса и пальмы. Самые настоящие пальмы. Не на картинке, не в кино, не в чьём-то отпускном фото, а прямо там, под крылом. В Полтаве, понятное дело, пальмы не растут. А здесь их было столько, будто кто-то рассыпал их по земле пригоршнями. Настоящая тропическая сельва.
В аэропорту меня встречал Руслан — инженер с рудника. Невысокий, темнокожий мужчина лет тридцати пяти, с широченной улыбкой и белыми зубами. Он бросился ко мне так, словно мы были давними родственниками: обнял, похлопал по спине и радостно воскликнул:
— Сеньора Оксана! Добро пожаловать! Мы очень ждали вас!
Говорил он по-английски, но с таким отчаянным акцентом, что первые минут десять я улавливала разве что каждое третье слово. Потом слух приспособился, и стало легче.
До рудника ехали почти час. Дорога — сплошная грунтовка, за машиной поднималась плотная пыльная завеса. По обочинам торчали кактусы, сухие колючие кусты, а иногда прямо на дороге стояли козы. Стояли нагло, уверенно, как хозяева трассы. Руслан сигналил, махал рукой, что-то ворчал по-португальски, но козам было абсолютно всё равно. Жара держалась около тридцати пяти градусов, и воздух будто дрожал.
А потом за поворотом открылся океан.
Мы выехали из-за холма, и внизу вдруг распахнулась огромная синяя гладь до самого горизонта. Длинная полоса пляжа, белый песок, пальмы, волны — и ни одного человека вокруг. Пусто. Тихо. Я видела Чёрное море, конечно. Но океан — это совсем другое ощущение. Он не просто большой. Он как будто вообще не имеет конца.
— Остановите, пожалуйста, — попросила я.
Руслан притормозил. Я вышла из машины, сняла кроссовки и пошла по песку к воде. Зашла по щиколотку. Вода оказалась тёплой, почти как парное молоко. Волна накатила, обняла ступни, ушла назад и снова вернулась. Я стояла и молчала. Руслан рядом тоже ничего не говорил, только поглядывал на меня и улыбался, будто понимал, что в этот момент лучше не мешать.
И тогда я впервые за долгое время подумала: мир огромный. А я три года прожила в доме, где всё сводилось к тому, что борщ недостаточно кислый, котлета не держит форму, а человеку рядом постоянно нужно было вынимать из тебя душу чайной ложкой.
На рудник мы приехали уже после этого. Карьер оказался не слишком большим по площади, зато уходил вниз глубоко — больше чем на шестьдесят метров. Я сразу стала рассматривать породу. Пегматитовые жилы тянулись тонкими извилистыми линиями, словно сосуды под кожей. А в этих прожилках прятались камни.
Я подняла первый попавшийся кусочек. Он был совсем маленький, меньше ногтя. Голубой — но не обычный голубой. Неоновый. Будто внутри крошечного камня горела лампа. Он не просто ловил свет, а словно сам его испускал. Цвет менялся от морской синевы в полдень до прозрачной небесной зелени, потом снова уходил в голубой. Я поворачивала его между пальцами, и он будто оживал. Честно, у меня было ощущение, что это не минерал, а что-то живое, только застывшее.
— Это параиба, — сказал Руслан. — Самый редкий и самый дорогой турмалин. Такой оттенок даёт медь. В других местах почти не встречается. Только здесь, в Бразилии. Первое месторождение уже выработали, это второе. Возможно, последнее.
Я всё крутила камешек в руке. Малыш, меньше ногтя. Позже мне объяснили, что такой экземпляр может стоить больше, чем моя прежняя годовая зарплата на шахте. Один крохотный камень. Меньше ногтя. До сих пор, когда вспоминаю, не укладывается в голове.
Жильё мне дали неподалёку от рудника, в посёлке Сан-Жозе-да-Баталья. «Баталья» переводится как «битва». Посёлок был крошечный: несколько улиц, церковь, магазинчик, бар и дома с верандами. В моём домике имелись две комнаты, кухня и небольшая веранда. На потолке крутился вентилятор. Из мебели — кровать, стол, стул. Я привезла ноутбук, пару книг и самые необходимые вещи.
Просыпалась я обычно в шесть утра. Привычка с шахты никуда не делась: организм просто не понимал, что можно валяться дольше. Я выходила на веранду, садилась с чашкой кофе и слушала, как просыпается долина. Воздух был тёплый, влажный, пахнул землёй, листьями и чем-то сладковатым. Птицы кричали так громко, будто соревновались, кто перекроет всех остальных. И я сидела, пила крепкий местный кофе и вдруг ловила себя на простой мысли: мне хорошо.
Руслан и его жена Марина почти сразу взяли меня под опеку. Марина была невысокая, полная, смуглая, с чёрными живыми глазами. В первый же день она обняла меня, оглядела с ног до головы и заявила:
— Ты слишком тоненькая. Надо кушать нормально. Ничего, мы это исправим.
И ведь исправили. Кормили меня так, что сопротивляться было невозможно, да и не хотелось. Еда оказалась невероятной.
Первым делом меня познакомили с фейжоадой. Чёрная фасоль, свинина, колбаски, рёбрышки — всё это долго томилось в большом котле на слабом огне. Запах расползался по дому таким плотным, густым облаком, что работать становилось невозможно: хотелось бросить всё и немедленно сесть за стол. Я попробовала первую ложку и даже глаза закрыла. Не потому, что это было необычно, а потому, что было потрясающе вкусно.
Марина наблюдала за мной с довольным видом и всё повторяла:
— Ешь, ешь. Ты же совсем худенькая.
Потом были сырные булочки из маниоковой муки. Маниок — местный корень, из которого там, кажется, делают половину всего на свете. Булочки подавали тёплыми, мягкими внутри, с тонкой корочкой и таким сырным ароматом, что невозможно было остановиться. Я спокойно могла съесть пять штук подряд.
Марина смеялась:
— Оксана! Ты ешь как настоящий бразилец!
— Бразильянка, — поправил Руслан, выпуская дым из трубки.
— Бразильянка, — согласилась Марина и расхохоталась так заразительно, что мы тоже засмеялись.
А потом я узнала про бригадейро. Это маленькие шоколадные шарики из сгущённого молока, какао и масла, обвалянные в сладкой крошке. Я вообще-то не считала себя любительницей сладкого. Но эти шарики ела один за другим: три, четыре, пять. Марина в какой-то момент решительно убрала тарелку.
— Всё, хватит. Потом будет плохо. Лопнешь ещё.
Кофе заслуживал отдельного разговора. Бразильцы пили его из совсем крошечных чашечек, буквально на пару глотков, и заваривали настолько крепким, что с ним у меня в первые дни вышла целая история.