и велела всем остановиться. Спустя двое суток именно там прорвало воду. Не послушайся тогда бригада — нас бы просто смыло в забое. Всех до одного.
Молодой напарник Игоря после этих слов посмотрел на меня уже совсем иначе — с осторожным, почти робким уважением. Я только усмехнулась краешком губ. За весь день это, кажется, была моя первая улыбка.
Платили мне, как я уже упоминала, пятьдесят две тысячи гривен. Для геолога это считалось вполне прилично. Я не ходила в обносках: нормальная куртка, хорошая обувь, телефон тоже не из самых дешёвых. Всё-таки мне не девяносто лет, чтобы махнуть на себя рукой.
Хорошо помню тот вечер. Я вернулась после смены, по пути зашла в магазин, набрала продуктов: курицу, рис, овощи, хлеб, молоко. Дома сразу поставила сумки на кухне и занялась ужином. Андрей сидел в комнате. Уже третий день он был без красок. Краски закончились ещё в понедельник, а я сказала, что куплю новые через пару дней, когда закрою основные платежи. Андрей обиделся так, будто я отняла у него смысл жизни.
Трое суток он почти не разговаривал. Сидел, уставившись в стену или в телефон. Днём демонстративно отказывался от еды, зато ночью, когда думал, что я сплю, шёл на кухню. Я слышала, как в два часа ночи хлопает дверца холодильника, звякают тарелки, шуршат пакеты. А утром он снова изображал мученика, который умирает от моего равнодушия.
Я поставила на стол тарелки и позвала:
— Андрей, иди поешь.
Он даже взгляд от экрана не поднял.
— Не хочу.
— Ты третий день нормально не ешь. Хватит устраивать спектакль, садись.
— Я сказал: не хочу.
В этот момент в кухню вошла Валентина Сергеевна. Сначала окинула взглядом стол, потом меня, потом своего сына. На лице у неё сразу появилось то выражение, от которого у меня внутри всё сжималось: сейчас начнётся.
— Оксана, — произнесла она с укором, — зачем ты его мучаешь?
Я даже не сразу поняла, о чём речь.
— Я его мучаю? Валентина Сергеевна, я ужин приготовила.
— Ты не ужин приготовила, ты ему душу гасишь. Человеку нужны краски, а ты жмёшься купить.
Я положила половник на край кастрюли, чтобы не швырнуть его куда-нибудь от злости.
— Жмусь? Краски стоят не три копейки. Обычные — около тысячи шестисот гривен, хорошие — все две тысячи четыреста. У нас, между прочим, коммунальные счета висят неоплаченные.
Она поджала губы.
— Коммунальные платежи — это вообще-то моя зона ответственности. Квартира моя.
— Странно, потому что плачу за неё почему-то я.
— Заплатить может кто угодно, — отрезала Валентина Сергеевна. — А настоящая жена должна быть мягкой, душевной, тёплой. Мужчина рядом с ней должен расцветать. А от тебя холодом веет. Запомни, белоручка мне в доме не нужна.
Я стояла посреди кухни с половником в руке и смотрела на неё, пытаясь понять, она действительно это говорит или издевается. Я возвращаюсь после ночных смен, готовлю, стираю, убираю, оплачиваю еду, интернет, счета — и я, оказывается, холодная? А Андрей, который уже три года лежит на диване в ожидании вдохновения, значит, тонкая творческая натура?
— Я прихожу с шахты после ночи и готовлю вам обоим ужин, — медленно сказала я. — По-моему, это и есть забота. Или я ошибаюсь?
Андрей наконец оторвался от телефона и посмотрел на меня так, будто я лично разрушила его талант.
— Ты всё делаешь без души. Как механизм. Поставила кастрюлю, помыла тарелки — и всё. Тебе всё равно, что я чувствую. Тебе вообще на меня плевать.
— Мне не плевать. Я покупаю продукты, готовлю, убираю, оплачиваю всё, что можно. И после этого вы оба заявляете, что мне безразлично?
— Да именно, — холодно сказал Андрей. — Безразлично. Смотри, доиграешься. Найду себе какую-нибудь бизнес-леди или модель. Вот тогда поймёшь.
И тут во мне что-то щёлкнуло. Не громко, не красиво — просто лопнуло.
— Андрей, я три года тебя содержу. Кормлю, одеваю, оплачиваю квартиру, интернет, продукты, твои краски. Ты не работаешь. Не готовишь. Не убираешь. Даже кисти свои моешь через раз. Ты покупаешь материалы на мои деньги, размазываешь краску по холсту и называешь это высоким искусством. Я не смеюсь над тобой, не унижаю, не запрещаю тебе мечтать. Я просто устала. Дико устала.
Валентина Сергеевна резко вскинулась:
— Устала? Так выметайся. Квартира моя. Ты здесь никто, прибилась и ещё права качаешь.
Я повернулась к Андрею. Не сразу. Сначала дала ему несколько секунд. Потом ещё. Мне хотелось услышать хоть одно слово. Пусть не громкое. Пусть не героическое. Просто: «Мама, не надо». Или: «Оксана здесь живёт со мной». Хоть что-нибудь.
Он отвернулся к окну.
Молчал.
Не встал. Не возразил. Не защитил.
Ну что ж. Если «выметайся» — значит, выметаюсь. Я одна не пропаду.
На сборы ушло минут двадцать. Вещей у меня оказалось не так уж много: два чемодана, городской рюкзак, документы, ноутбук, рабочие тетради. Всё, что было действительно моим, уместилось в это жалкое имущество.
Когда я натягивала ботинки в прихожей, Валентина Сергеевна стояла в дверном проёме, сложив руки на груди. Лицо у неё было неподвижное, будто из камня.
— Пожалеешь, — сказала она. — Приползёшь обратно — не пущу.
Я застегнула куртку.
— Не приползу.
Андрей так и не вышел. Из комнаты гремела музыка на полную громкость. Он даже попрощаться не счёл нужным. Ну и чёрт с ним.
На лестничной площадке я остановилась. Просто стояла несколько минут между этажами, с двумя чемоданами, и слушала собственное дыхание. Потом взяла себя в руки и пошла вниз.
Во дворе села в свою машину. Подержанную, не роскошную, зато честно купленную мной. Не одноразовую жестянку, а нормальную рабочую машину, которая заводилась в мороз и не капризничала без причины.
Жильё я нашла в тот же день, буквально за пару часов. Однокомнатная квартира на третьем этаже девятиэтажки. Светлая, чистая, без бабушкиных ковров на стенах и запаха старого шкафа. Свежие обои, пластиковые окна, на кухне нормальная газовая плита, почти новый холодильник, стиральная машина. Аренда — десять тысяч гривен в месяц. Для меня подъёмно.
Вечером я снова пошла в магазин. Купила курицу, овощи, фрукты, сыр, бутылку виски и хороший кофе в зёрнах. Вернулась, приготовила ужин — впервые за долгое время только для себя.
Села за стол, отрезала кусок курицы и вдруг поняла: никто не стоит над душой. Никто не морщится. Никто не говорит: «Суховато», «Зачем ты лук добавила?», «Мама готовит иначе», «Опять рис?». Просто тишина. Просто тарелка. Просто моя еда.
В первую ночь я долго не могла заснуть. Не потому что страдала. Нет. Мне мешала непривычная тишина. В квартире не было чужого недовольного дыхания, не хлопали двери, не звучало: «Ты слишком громко ходишь», «Ты опять свет включила», «Ты мешаешь думать». Не было вообще ничего.
И вот в этом «ничего» оказалось столько свободы, что я расплакалась. Не от боли — от облегчения.
Через неделю мне позвонил Игорь. Игорь был моим однокурсником из Полтавы, геологом из соседнего управления. Мы вместе учились, вместе готовились к защитам, вместе сдавали сессии и пили дешёвое пиво в общаге после экзаменов. Нормальный мужик: жена, трое детей, дом, работа. Для меня он всегда был почти как брат.
— Оксана, — сказал он в трубку. Игорь с первого курса звал меня Оксаной особенно мягко, по-свойски, и это у него так и закрепилось. — Ты можешь говорить?
— Привет, Игорь. Могу. Что случилось?
— Ничего плохого. Слушай внимательно. Есть контракт. Бразилия, штат Параиба. Турмалиновое месторождение, редкий камень, дорогой. Им нужен геолог с опытом глубоких шахт. Ребята через знакомых вышли на меня, спросили, нет ли подходящего человека. Срок — год. Оплата — четыреста тысяч гривен в месяц. Жильё дают, дорогу оплачивают. В общем, условия очень жирные.
Я замолчала, потому что не сразу смогла осознать услышанное: сумма звучала почти нереально.