Три тридцать ночи. Я заранее понимала, чем всё закончится. Войду почти бесшумно, в темноте сниму обувь, аккуратно поставлю ботинки на коврик у двери — и всё равно меня встретят. На кухне горел свет. Валентина Сергеевна сидела за столом в своём старом сером халате и неторопливо пила чай. Она не ждала — она именно дежурила. У неё это называлось «я же волнуюсь». А её волнение обычно сводилось к одному: дождаться моего возвращения и сообщить, что я опять всё сделала неправильно.
— Зачем ты дверью грохнула? — произнесла она, даже не обернувшись. — Андрея разбудишь. Он сегодня вдохновение ловил, до утра уснуть не мог.
Я дверью не хлопала. Закрыла тихо, как могла. Но спорить было бессмысленно: Валентина Сергеевна фактов не воспринимала, она слышала только то, что заранее решила услышать.
— Простите, — сказала я и включила чайник.
— И трубу в ванной сделай. Капает. Вчера целый день капала, я чуть с ума не сошла.
— Завтра сантехника вызову.
— Зачем тебе сантехник? Руки у тебя есть или нет?
— Сделаю, — коротко ответила я.
Она допила чай, поднялась и пошла к себе. Уже из коридора бросила:
— И посуду вымой. Утром я не могу, спина болит.
Я осталась на кухне почти в темноте. Чайник начинал шуметь. За окном стоял ноябрь, мороз под двадцать, фонарь во дворе нервно мигал. На шахте меня слушаются два десятка человек. Двадцать взрослых, крепких мужчин здороваются со мной: «Добрый день, Оксана Павловна», — и выполняют мои распоряжения без лишних разговоров. А дома я боялась лишний раз ступить не так.
Это было не похоже на жизнь. Скорее на вторую смену. Только под землёй мне за неё платили, а дома — упрекали.
Воскресенье. Единственный мой выходной. И я прекрасно знала, как он пройдёт: я буду готовить, а они будут не есть, а оценивать. Именно оценивать — как строгая комиссия.
С утра я сходила в магазин. Взяла курицу, говядину, свёклу, капусту, картофель, морковь, лук, сметану, хлеб и яйца. На кассе вышло примерно тысяча гривен. Моя зарплата — около пятидесяти двух тысяч гривен, так что прокормить троих я могла себе позволить.
Дома я провела у плиты почти два часа. Сварила борщ. Нажарила котлет. Сделала картошку и салат из свежей капусты с морковью. Борщ у меня, без ложной скромности, получался хороший. Свёклу я натирала на крупной тёрке, отдельно пассеровала, добавляла немного уксуса, чтобы цвет не ушёл. Томатной пасты — ровно ложку, не больше. Лавровый лист — в самом конце, минут за пять до готовности.
Я накрыла стол. Андрей вышел из комнаты в семейных трусах, которые, кажется, не менялись уже месяц, и в дырявой футболке. Небритый. Ему было двадцать семь. Русоволосый, высокий, широкоплечий, красивый — да, честно, красивый. На улице девушки действительно оглядывались ему вслед. Серые глаза, глубокие, выразительные. Только последние три года эти глаза чаще всего смотрели не на холст, а в телефон.
Валентина Сергеевна первой уселась за стол, взяла ложку, попробовала борщ и тут же недовольно сморщилась.
— Кислит, — вынесла она приговор. — И свёклы пожалела. Моя мама так не готовила. В настоящий борщ ещё селёдку кладут. Говорят, в Киеве многие так делают.
Андрей взял котлету, разломил её вилкой и скривился.
— Рассыпается, — сказал он. — Ты даже котлету нормально слепить не можешь?
— Может, ты слепишь? — спросила я.
За столом повисла тишина. Андрей посмотрел на меня так, будто я предложила ему совершить что-то неприличное прямо на скатерти.
— Я творец, — произнёс он с обидой. — Я не обязан торчать на кухне. Для художника это унизительно.
— Художника? — я не выдержала. — Какого художника, Андрей? За три года ты не написал ни одной нормальной картины. Краски покупаешь — я оплачиваю. Потом размазываешь их по холсту и называешь это «разломом». В чём твоё художество?
Валентина Сергеевна вмешалась мгновенно:
— Не смей так говорить с мужем! Он талантливый человек. Он ещё всем покажет. Пикассо тоже не сразу стал гением.
— Пикассо к шестнадцати годам уже написал «Первое причастие», — ответила я и прямо посмотрела на свекровь.
— Оксана, — холодно сказала она, — жена должна быть опорой. Мужчина создан для творчества. А ты обязана тянуть быт и не ныть. Моя мать всё тянула — и ничего, жила.
— Ваша мать работала на заводе и одна подняла троих детей. А у вас Андрей. И он уже давно не маленький мальчик. Ему двадцать семь.
— Он художник, — снова произнесла Валентина Сергеевна.
В её голосе было столько непоколебимой веры, что мне стало неуютно. Она ведь правда верила. Без доказательств, без сомнений, всей душой — так люди верят в святое.
Я собрала тарелки, вытерла стол. Валентина Сергеевна тут же ушла в комнату смотреть телевизор. Андрей задержался на кухне.
— Зачем ты при маме это устроила? — тихо спросил он. — Она меня защищает, а ты её специально выводишь.
— Я? Вывожу? Андрей, я просто сварила борщ.
— Вот именно. Борщ. Котлеты. Картошка. А мне нужно другое — вдохновение, тишина, поддержка. Мне нужна муза. А от тебя только борщ.
Он ушёл к себе и включил музыку. Я стояла у раковины, домывала последнюю тарелку и думала: готовлю борщ — плохо. Не приготовлю — будет ещё хуже.
В понедельник началась смена. В раздевалке я переоделась, натянула спецовку, надела каску и спустилась в клети под землю. Там я снова становилась Оксаной Павловной, участковым геологом. И там моё слово действительно имело вес.
Маркшейдер принёс свежие данные. Я разложила бумаги, внимательно посмотрела. Здесь пласт шёл хороший, плотный, можно было продвигаться. А вот в этом месте — нарушение, трещина. Если забой пойдёт прямо, нарвёмся на воду. Я сказала:
— Уходим на два метра восточнее.
Проходчики молча кивнули. Никто не спорил, никто не закатывал глаза, никто не рассуждал про вдохновение.
Дядька Игорь, проходчик лет пятидесяти, с руками, похожими на ковши экскаватора, в курилке объяснял своему новому напарнику:
— Оксана — голова. Если она сказала не лезть, значит, не лезь. Она однажды весь забой вытащила. Все решили, что там ерунда, а она посмотрела на данные.