Называли его просто — «маленький кофе». Чёрный, густой, обжигающе-горячий и почему-то непременно сладкий. Его предлагали буквально в любом месте: в лавке, в ремонтной мастерской, на заправке, в конторе. Не как услугу и не за деньги — просто потому, что иначе, видимо, нельзя. Зашёл человек — ему тут же ставят чашечку. Не попросил — всё равно нальют.
Поначалу я терялась. Мне протягивали кофе, а я вежливо отказывалась. И каждый раз видела на лицах местных такое выражение, будто я их лично оскорбила. Потом Марина объяснила: здесь отказаться от кофе — почти то же самое, что не пожать протянутую руку.
Была ещё кашаса — крепкий местный напиток из сахарного тростника, чем-то напоминающий одновременно и ром, и водку. В первый же вечер Руслан налил мне немного, чистой, в крошечную рюмку. Я сделала глоток — и у меня словно огнём прошлось по горлу. Я закашлялась, слёзы брызнули из глаз. Руслан смеялся так громко, что, казалось, доски на веранде задребезжали. Марина подала мне стакан воды и строго погрозила ему пальцем.
— Чистую не надо, — сказала она. — Её с лаймом пьют.
И тут же показала как: кашаса, сок лайма, сахар, лёд. Всё это — в шейкер, как следует взбить. Получался коктейль прозрачный, холодный, кисло-сладкий, очень приятный — и коварный. Уже после второго глотка голова становилась лёгкой. Я пила его маленькими глотками и думала: у нас крепкое обычно пьют просто, без всяких церемоний, а здесь — лайм, сахар, лёд, почти праздник в стакане.
О местных людях тоже хочется сказать отдельно. Они были совсем иные. Не лучше нас и не хуже — просто другие. При встрече обнимали, похлопывали по спине, целовали в щёку, разговаривали близко-близко, будто знали тебя много лет. Первое время я вздрагивала и невольно отступала, но потом привыкла. Даже начала ловить себя на том, что мне этого не хватает, если кто-то вдруг просто кивал издалека.
Старик Юрий, бывший горняк, ему было шестьдесят два, почти каждый день говорил мне одно и то же:
— Сеньора, у тебя красивые глаза. Синие. Как у орла.
Португальского я тогда почти не понимала, но слово про орла почему-то уловила сразу. И каждый раз смущалась, как девчонка.
Закаты здесь были не похожи ни на какие другие. Не серые, как в Полтаве, и не бледные, с выцветшей желтизной, а огненные — оранжевые, малиновые, фиолетовые. Небо вспыхивало так, будто кто-то опрокинул на него сразу все краски, какие нашёл, а потом ещё смешал новые. С моря тянуло влажным тёплым ветром, в нём чувствовались соль, цветы и что-то густое, зелёное, живое.
Иногда налетал дождь. Он не начинался постепенно — он обрушивался стеной, будто в небе внезапно открыли огромный кран. Через двадцать минут всё так же резко заканчивалось, выходило солнце, воздух пах свежестью, а лужи исчезали прямо на глазах. Я бывало стояла под навесом, смотрела на этот ливень и не могла поверить, что всё это происходит со мной.
Первая зарплата привела меня в настоящее оцепенение от радости: на счёт пришло четыреста тысяч гривен. Я несколько раз открывала приложение банка, смотрела на цифры и улыбалась сама себе. За один месяц. Не за сезон, не за полгода — за один месяц.
В тот же день я купила себе хорошие солнцезащитные очки с поляризацией и лёгкое красивое платье. Когда надела его вечером, Марина посмотрела на меня, всплеснула руками и сказала:
— Какая ты красивая!
После первой выплаты я отправила маме посылку: кофе, сладости, разные местные мелочи. Мама жила одна в Сумах, пенсия у неё была скромная. Я перевела ей двадцать тысяч гривен и написала: «Мамулечка, у меня всё хорошо. Работа нормальная, мне здесь нравится. Только не переживай».
Вечером она позвонила. Плакала, сбивчиво спрашивала:
— Доченька, а там не опасно? А жара сильная? А ты вообще что ешь?
— Мам, я ем фасоль с мясом и сырные булочки, — ответила я. — Честное слово, голодной не хожу.
Она засмеялась сквозь слёзы, и я тоже рассмеялась вместе с ней.
А спустя два месяца позвонила Валентина Сергеевна. Неожиданностью это, если честно, не стало: я почти сразу поняла, откуда ветер дует. Игорь, конечно, где-то ляпнул лишнее. А соседка Галина Николаевна, бухгалтер из управления, встретила Валентину Сергеевну в подъезде и радостно вывалила новость:
— А твоя невестка-то сейчас за границей на руднике работает! Говорят, по четыреста тысяч гривен получает! Турмалин добывают! Вот умная девка, а!
И вот Валентина Сергеевна набрала меня.
— Оксана, — произнесла она.
Голос был как всегда ровный, суховатый, холодный. Но я почему-то сразу поняла: она волнуется.
— Здравствуйте, Валентина Сергеевна.
— Здравствуй. Как ты там?
— Хорошо. А вы как?
— Нормально.
Повисла пауза. Я слишком хорошо знала, что в её случае значит это «нормально». Коммунальные она теперь платила сама, потому что я больше не переводила ни копейки. Пенсия у Валентины Сергеевны — около девяти тысяч двухсот гривен. Коммуналка — три тысячи двести. Оставалось примерно шесть тысяч на двоих, если совсем уж ужиматься и если не пить. Но Андрей пил. Игорь как-то сказал мне: «Видел твоего возле гастронома. Весь помятый, с пакетом».
Я представила Андрея — измятого, опухшего, с пакетом в руке у магазина. И не почувствовала жалости. Ни капли.
— Андрей как? — спросила я.
— Нормально, — ответила Валентина Сергеевна.
Снова тишина. Длинная, тягучая. В трубке было слышно её дыхание — тяжёлое, с лёгким свистом.
Потом она заговорила тише, почти шёпотом, будто ей самой было стыдно спрашивать:
— Оксана… это правда, что тебе там такие деньги платят? Четыреста тысяч?
Я стояла на веранде. За моей спиной догорал закат — оранжевый, малиновый, фиолетовый. Небо словно светилось изнутри. В руке у меня была маленькая чашка крепкого чёрного кофе — сладкого и горячего.
— Правда, — сказала я.
— И… как тебе там?
— Хорошо, Валентина Сергеевна. Тепло. Камни красивые. Люди добрые. Кормят вкусно.
— Кормят вкусно… — повторила она и опять замолчала. А потом выдохнула: — Слушай, дай нам денег. Сыночка не зарабатывает, а у меня пенсия маленькая.
Я даже не сразу ответила. Посмотрела на тёмнеющее небо, на тонкую полоску моря вдали, на чашку в своей руке.
— А с какой радости я должна вас содержать? Андрей ведь сам говорил, что найдёт себе бизнес-леди. Вот пусть ищет. Пусть она его и вас кормит.
Валентина Сергеевна не нашла, что сказать. Только резко сбросила звонок.
Я осталась стоять на веранде и вдруг поняла, что улыбаюсь. Не зло, не мстительно — просто спокойно. Закат темнел. Оранжевый уходил в густой красный, малиновый растворялся в фиолетовом, фиолетовый становился синим. Звёзды проступали крупные, яркие, будто здесь они висели ниже, чем дома. Где-то в кустах кричала ночная птица — странно, протяжно, немного печально и очень красиво. Морской ветер гладил лицо, пах солью и влажными листьями.
Я допила кофе. Завтра снова смена. Снова шахта, пегматит, тонкие жилы с голубоватым огнём внутри. Завтра Марина приготовит фейжоаду, будет подкладывать мне добавку и приговаривать: «Ешь, ешь, ты совсем худая». Юрий опять скажет что-нибудь про мои глаза, я покраснею, Руслан расхохочется на всю веранду, а птицы с утра поднимут такой крик, будто спорят между собой на всю долину.
Я стояла под этим огромным небом и была счастлива, что однажды решилась уехать сюда.