Она развернулась ко мне всем телом, будто именно ради этого момента и поднималась.
— Значит, до регистрации вы подпишете брачный контракт. Чтобы на квартиру Андрея никто рот не разевал. Я ради неё дачу продала, шестьсот тысяч гривен внесла. Не затем старалась, чтобы потом снова делить всё пополам.
За столом зашевелились. Женщины обменялись короткими взглядами. Кто-то негромко фыркнул. Мужчина слева от меня сделал вид, что заливное на тарелке внезапно стало предметом научного интереса.
— А мать у неё, если верить слухам, дояркой была, — уже почти игриво добавила Наталья Сергеевна. — Вот и отлично: на свадьбе будем не шампанским, а парным молоком звенеть!
Смеялись не все. Человек пять, не больше. Смех получился жиденький, неловкий, но Наталье Сергеевне этого оказалось достаточно. Она опустилась на стул, победно выпрямила спину и поправила нитку жемчуга на шее.
Моя мама тридцать один год проработала на ферме. Поднималась в четыре утра и зимой, и летом, чтобы я смогла учиться и уехать из Миргорода. Я положила ладонь на скатерть, нащупала под тканью твёрдую кромку столешницы и прижала пальцы к дереву так сильно, будто оно могло удержать меня на месте.
В этот момент через стол ко мне подалась Вера Николаевна — давняя приятельница Натальи Сергеевны, пышная, в блестящей кофточке, с лицом человека, который никогда не упускает случая оживить беседу.
— Наташенька, а помолвку где устраиваете?
— В доме Ветлугина, на набережной.
— Ах! — Вера Николаевна даже ладонями всплеснула. — Я там внучку замуж выдавала! Место сказочное! А владелица, говорят, сама крышу перекрывала. Представляешь? Собственными руками!
— Да брось ты, сама, — Наталья Сергеевна пренебрежительно махнула рукой. — Наверняка богатый муж всё купил, а она теперь ходит и распоряжается. Любят люди сказки сочинять.
Я опустила взгляд в тарелку, чтобы никто не успел прочитать моё лицо. Знала бы она, кто сидит у самой вешалки.
Андрей резко отодвинул стул и поднялся. Я заметила, как на его скулах напряглись желваки: таким он становился перед сложной операцией.
— Мама, достаточно. Это уже не мнение, а предвзятость. И я не позволю…
Я встала раньше, чем он успел закончить, и через весь стол поймала его взгляд. Едва заметно покачала головой. «Я сама», — произнесла одними губами. Андрей задержался на ногах ещё на секунду, потом сел обратно. Мы договорились об этом ещё в июне: свои сражения я веду сама. Мне не хотелось, чтобы он при восемнадцати свидетелях выбирал между мной и матерью.
— Наталья Сергеевна, — сказала я, и разговоры вокруг постепенно стихли. — Контракт я подпишу. У нотариуса, до регистрации, как положено. Хотя закон и так говорит: всё, что принадлежало человеку до брака, остаётся его собственностью. Но если вам будет спокойнее — пусть будет договор.
Она чуть прищурилась, явно ожидая подвоха.
— Только при одном условии, — продолжила я. — Составляем опись имущества с обеих сторон. Полную. Чтобы каждый точно остался при своём.
На пару мгновений в зале стало совсем тихо. Потом Наталья Сергеевна громко рассмеялась, откинув голову назад.
— Опись? Чего именно? Твоей табуретки?
Теперь засмеялись почти все. Даже баянист улыбнулся в меха своего инструмента.
— Вы ещё удивитесь, — спокойно ответила я и снова села.
Наталья Сергеевна смеялась долго. Только пальцы у неё всё чаще возвращались к жемчужной нитке и перебирали бусину за бусиной. И смотрела она на меня уже иначе. Не как на случайную невесту сына. Скорее как на документ, в котором цифры почему-то не сходятся.
Минут через тридцать я вышла на улицу, сказав, что в зале стало душно. Августовская ночь пахла рекой и свежескошенной травой с газона. Я оперлась о холодные перила мостика — и вдруг меня разобрал смех. До слёз. Табуретка. Сотни точёных балясин на моей лестнице — и всё это, выходит, табуретка.
Андрей вышел следом и молча набросил мне на плечи свой пиджак.
— Ты почти сказала ей.
— Почти — не считается, — ответила я.
Мы стояли рядом и молчали. Внизу по тёмной воде медленно проходил прогулочный катер, весь в маленьких огнях; оттуда тянулась музыка. На душе было странно: легко и одновременно тревожно, как перед прыжком в холодную воду. Ничего ещё не закончилось.
Через неделю, утром в среду, у меня зазвонил телефон. На экране высветилось: «Наталья Сергеевна». Она мне никогда не звонила. Ни разу.
— Светлана, — произнесла она, и я едва не уронила рубанок. Она назвала меня по имени. — Я на юбилее перегнула. Возраст, нервы… Давайте не будем воевать. Вашу маму на помолвку приглашу, посажу как следует, по-человечески. Пусть все видят, что у нас приличная семья.
«Вашу». И на «вы». Я стояла посреди мастерской с рубанком в руке и не понимала, что должна сказать.
— Спасибо, — наконец выдавила я. — Мама обрадуется.
Неужели время и правда сделало своё дело? Неужели история с секретером всё-таки что-то сдвинула в ней?
Вечером я позвонила маме. Она так разволновалась, что полчаса не могла решить, в чём ехать. Купила билет на автобус из Миргорода — триста сорок километров — и спросила, какой платок лучше взять: синий или тот, что с маками.
— С маками, мам, — сказала я.
Тогда я ещё не знала, куда именно её посадят.
Девятнадцатого сентября я вошла в собственный дом как приглашённая гостья.
В холле пахло антоновскими яблоками из плетёных корзин и тёплым воском от свечей. Официант Игорь, которого я когда-то сама учила правильно держать поднос, склонил голову:
— Добрый вечер, Светлана Павловна.
— Видишь, как тебя здесь знают, — прошептала Наталья Сергеевна, проходя мимо меня. — Почти своя.
У окна стоял секретер. Наталья Сергеевна остановилась, чуть вскинула брови и снова коснулась жемчуга.
— Свою поделку в хозяйский холл пристроила. Стараешься понравиться?
Гостей было пятьдесят. Сорок семь — её подруги, бывшие коллеги, соседки по дому, врачи из отделения Андрея. Моих — трое: мама и двое мастеров из моей мастерской. Маму я заметила не сразу. Её посадили за дальний стол, почти у самой кухонной двери. Дверь хлопала каждые полминуты, официанты сновали туда-сюда с подносами, и на маму то и дело накатывал горячий пар. Она сидела очень прямо, в платке с маками, сложив руки на коленях.
Андрей резко поднялся, чтобы пересадить её.
