— Вода как? — спросил Андрей.
— Бодрит, — ответила Марина. — Холодноватая.
— Самое то в такую жару. Садись, шашлык уже доходит.
Марина опустилась на скамейку. Взяла из глубокой миски спелый помидор, надкусила, и сладкий сок сразу потёк по подбородку. Она машинально смахнула его тыльной стороной руки. Свекровь заметно скривилась — мол, можно было бы и салфеткой, — но замечание проглотила.
Через минуту во двор вышла Екатерина. Белый сарафан, волосы кое-как закручены в пучок, лицо свежее, довольное. Живота ещё не было видно. Или она просто хорошо умела подбирать одежду.
— Марина! — воскликнула она. — Я тебя уже по всему берегу искала. Думала, поплаваем вместе.
— Прости, — ровно сказала Марина. — Захотелось тишины.
Екатерина устроилась рядом. От неё потянуло знакомым ароматом — тем самым парфюмом, который Марина подарила ей на прошлый день рождения.
Обед казался бесконечным. Мясо с мангала, овощи, запечённые на решётке, салат из огурцов, только что сорванных с грядки. Все говорили о чём угодно: о бензине, который снова подорожал, о соседях справа, которые окончательно распоясались со своей баней, о погоде, о пробках, о дачных мелочах.
Свекровь два раза как бы невзначай поинтересовалась, не набрала ли Марина вес. Причём произносила это таким тоном, словно пыталась сделать приятное. Сестра Андрея подробно рассказывала, как у них идёт ремонт в новой квартире, взятой в ипотеку полгода назад.
А Марина сидела и наблюдала.
Она замечала всё. Как Андрей без напоминания доливает Екатерине персиковый сок — именно тот, который та любила. Как их пальцы на секунду встречаются, когда он подаёт ей тарелку. Как Екатерина смотрит на него — чуть снизу, мягко, с тем выражением, которое Марина годами принимала за обычную дружескую теплоту. Как Андрей, её муж, легко касается ладонью поясницы Екатерины, когда та поднимается из-за стола, собираясь унести грязную посуду.
Три года.
И всё это происходило рядом с ней, почти в упор.
В голове одна за другой всплывали их встречи за последние годы. Дни рождения, праздники, посиделки «только для девочек», когда Екатерина приезжала к ним в городскую квартиру, и они до ночи смотрели фильмы. Андрей всегда соглашался с такой готовностью: «Конечно, пусть приезжает, вы же подруги». Теперь эта готовность стала понятной до боли.
Их городская двушка в старой пятиэтажке возле метро была куплена ещё до свадьбы. Деньги тогда дали родители Марины — «на самостоятельную жизнь». Все восемь лет брака Андрей жил в её квартире, на её квадратных метрах. Дачу они выкупили у его родителей три года назад, оформили ипотеку, но первоначальный взнос внесла Марина — из премии, которую получила на работе. Она была начальницей смены на хлебозаводе. Не блестящая должность, не предмет для зависти, зато надёжная и стабильная.
«Пустоцвет», значит.
К вечеру двор постепенно опустел. Дядя Игорь отправился домой. Свёкры уехали в город — им завтра нужно было вставать ни свет ни заря. Сестра Андрея с мужем тоже засобирались и вскоре укатили.
Екатерина осталась.
— Я её позже отвезу, — сказал Андрей, будто речь шла о самой обычной вещи. — У неё завтра тоже выходной. Побудет у нас пару дней. Ты же не возражаешь?
Марина посмотрела на него внимательно. На эти карие глаза, которые когда-то целовала бесчисленное количество раз. На ямочку у левой щеки. На руки, обнимавшие её после каждого очередного провала, после каждого отрицательного теста, после каждого врача, который разводил руками.
— Не возражаю, — произнесла она.
Андрей моргнул, явно не ожидая такого спокойствия. Наверное, был готов к упрёкам или раздражению. В последнее время они и правда часто цеплялись друг к другу из-за ерунды: он задерживался, она срывалась из-за усталости, быт медленно стачивал их, как вода стачивает камень.
Но сегодня ссоры не будет.
Марина вымыла тарелки. Вытерла стол. Подмела веранду. Двигалась молча, ровно, почти механически, словно следовала заранее написанной инструкции.
Екатерина крутилась поблизости, изображая помощь.
— Слушай, мы с тобой сто лет нормально не разговаривали, — сказала она. — Может, завтра вместе на речку сходим?
— Может, — ответила Марина.
— У тебя точно всё в порядке?
Марина остановилась и посмотрела на неё.
Пятнадцать лет дружбы. Одна комната в общежитии, где они вместе готовились к экзаменам. Ночные разговоры и слёзы из-за мужчин, которые оказывались не теми. Первый совместный отпуск — под Одессой, палатка, море, костёр. Свадьба, на которой Екатерина читала стихи собственного сочинения: нескладные, смешные, но тогда казавшиеся такими искренними.
Или ей только казалось.
— Всё нормально, — сказала Марина. — Просто устала.
Вечер лёг на дачный посёлок мягко и бесшумно, словно кошка. У соседей зажглись фонари, в траве затрещали сверчки. Андрей сидел на крыльце и что-то листал в телефоне. Екатерина уже ушла в гостевую комнату, сославшись на сонливость: «Что-то меня рубит, лягу пораньше». Марина теперь понимала, что это значит. Первые месяцы беременности.
Будь она внимательнее, заметила бы раньше.
А может, замечала. Просто изо всех сил запрещала себе верить.
— Марина, — Андрей убрал телефон и поднялся. Руки в карманы, взгляд чуть в сторону. Этот жест она знала наизусть за восемь лет: именно так он начинал разговоры, к которым долго подбирался. — Нам нужно поговорить.
Она вышла на крыльцо. В воздухе стоял запах свежескошенной травы и флоксов, которые прошлой весной она сама посадила вдоль забора.
— Говори.
— Это непросто, — он провёл ладонью по шее. — Я сам не знаю, как правильно начать. Я много думал, понимаешь…
— Не нужно.
Андрей застыл.
— Что?
Марина достала из кармана сарафана связку ключей: от его машины, от дачной калитки. Аккуратно положила их на перила. Потом сняла с пальца обручальное кольцо. Оно соскользнуло неожиданно легко, будто давно ждало этой минуты, и легло рядом с ключами.
— Не нужно, — повторила она. — Я всё слышала. Сегодня. На мостках.
Лицо Андрея менялось медленно, будто изображение на старом сломанном экране. Сначала растерянность. Потом понимание. Потом страх, который он не успел скрыть.
Марина смотрела прямо на него.
— Мальчик и девочка, — сказала она тихо. — Двойня. Три года. И ещё это твоё слово — «пустоцвет».
Андрей побледнел и не произнёс ни звука.
