— Марина, постой, дай мне хотя бы сказать…
— Не надо. Всё именно так, как я поняла. — Она произносила слова ровно и сама не могла поверить, что голос звучит так спокойно. Где-то внутри уже поднималась тяжёлая волна, но наружу она не прорывалась. — Я слышала всё. И про тот Новый год. И про зелёное платье. И про то, как ты устал «тащить» это на себе.
— Марина, выслушай…
— Завтра с тобой свяжется адвокат. Городская квартира остаётся за мной, она оформлена ещё до брака. Дачу оценим отдельно. Первый взнос делала я, ипотеку потом платил ты, значит, разделим честно. Остальное — уже технические вопросы.
Она спустилась с крыльца.
— Ты куда? — Андрей шагнул следом.
— К соседям. Переночую у тёти Валентины. У неё всегда есть свободная комната. Утром вызову машину.
— МАРИНА!
Она всё-таки остановилась и обернулась. Андрей стоял под тусклым жёлтым светом лампочки над входной дверью. А за ним, в глубине дома, мелькнуло чьё-то движение. Конечно, Екатерина. То ли проснулась от их голосов, то ли вовсе не ложилась.
— Мы можем всё обсудить, — торопливо сказал он. — Нормально. По-взрослому. Я понимаю, ты сейчас сердита, но…
— Я не сердита, — перебила Марина.
И в ту же секунду поняла: это правда. Злость была бы проще. В ней есть сила, в ней есть движение, она толкает вперёд. А внутри у неё не осталось ничего, кроме пустого холодного места. Того самого, которое он одним словом превратил в приговор.
— Я просто больше не хочу.
— Чего не хочешь?
— Ничего. С тобой — больше ничего.
Марина пошла по дорожке к калитке. Позади раздались торопливые шаги: Екатерина выскочила на крыльцо.
— Марина! Подожди! Позволь объяснить!
Марина даже головы не повернула. Открыла калитку и вышла на тёмную улицу.
Дом тёти Валентины стоял совсем рядом, через три участка. В окнах уже было темно — хозяйка, скорее всего, спала. Но звонок работал. За эти годы они успели по-настоящему сдружиться: Валентина то баночку варенья ей передаст, то компота нальёт, то просто позовёт посидеть на лавочке.
Ночь стояла тёплая. Над посёлком висели яркие звёзды — такие бывают только за городом, где не мешают фонари и шум.
Марина нажала кнопку звонка.
Развод прошёл быстро, без лишней тягомотины. Детей у них не было, имущество разделили по соглашению. Дачу Андрей оставил себе, выплатив Марине её часть. Эти деньги она вложила в ремонт квартиры. Первым делом наконец заменила паркет в комнате: он скрипел с самого новоселья, но Андрей каждый раз отмахивался — мол, дорого, незачем, и так сойдёт.
Теперь пол больше не скрипел.
Екатерина написала ей лишь однажды. Сообщение было длинным, сбивчивым, переполненным извинениями, оправданиями и попытками всё объяснить. «Мы не собирались, оно само вышло, я понимаю, что поступила ужасно, но ты должна понять…»
Марина дочитала до конца. Отвечать не стала. Просто заблокировала номер.
Понимать она не хотела. Прощать — тем более. И вообще не желала иметь с этими двумя ничего общего.
На работе, конечно, заметили, что кольца на пальце больше нет. Несколько человек осторожно спрашивали, что произошло. Марина отвечала коротко:
— Развелись.
Без подробностей. Подробности рассказывают близким. А кто у неё теперь оставался по-настоящему близким?
Родители жили далеко, в другом городе, со своими заботами и привычным укладом. Она позвонила им и сообщила всё сухо, почти официально, только факты. Мать ахала и причитала, отец долго молчал, а потом сказал:
— Приезжай, если тяжело.
Марина ответила, что справится.
И справлялась.
Каждое утро вставала, ехала на работу, контролировала смену, проверяла выпечку, потом возвращалась домой. Готовила ужин на одну порцию — непривычно после восьми лет жизни, где всё было «на двоих». Включала сериалы, смотрела, не всегда понимая сюжет, и ложилась спать.
Она не плакала. Ни разу.
Может быть, слёзы придут позже. А может, так и не придут. Марина этого не знала.
В субботу позвонила тётя Валентина.
— Мариночка, как ты там?
— Нормально, тёть Валентин. Живу.
— Приезжай на выходные. Малина пошла, буду банки закрывать. Поможешь?
Марина уже хотела отказаться — просто по старой привычке. За восемь лет она привыкла согласовывать всё с мужем: «Какие планы на выходные?», «Ты свободен?», «Может, лучше в субботу, а не в воскресенье?» Теперь спрашивать было не у кого.
— Приеду, — сказала она после паузы. — В пятницу вечером.
— Вот и хорошо. Я котлет накручу.
Марина неожиданно улыбнулась. Впервые за три недели — не вежливо, не через силу, а по-настоящему.
— Спасибо, тёть Валентин.
— Да брось ты. Держись там, девочка.
Она держалась.
В пятницу вечером Марина приехала в посёлок. Электричка довезла её к семи. Солнце ещё не ушло за горизонт, но уже опускалось всё ниже, разливая по небу персиковые и розовые полосы. От станции до дачного посёлка нужно было идти минут пятнадцать — через берёзовую рощицу.
Марина шла не спеша. Слушала птиц, шелест листьев, собственные шаги по влажной после недавнего дождя земле. В воздухе пахло летом, грибами и тёплой травой.
Странно, но больше всего она боялась именно этого возвращения. Думала, что здесь всё ударит по больному: река, камыши, деревянные мостки. Но сейчас, идя по знакомой тропинке, она ощущала не боль и не злость. Только усталость. Глухую, тяжёлую, накопившуюся за годы.
Восемь лет. Будто целая отдельная жизнь. И будто — пустое место.
Тётя Валентина ждала её у калитки. Увидев Марину, крепко обняла, по-матерински прижала к себе.
— Совсем исхудала! Ты хоть ешь нормально?
— Ем, не переживайте.
— Ага, знаю я это «ем». Пойдём в дом, сейчас ужинать будем.
Котлеты оказались именно такими, как обещала Валентина: сочными, горячими, с румяной хрустящей корочкой. К ним было картофельное пюре, прошлогодние маринованные огурцы и свежий укроп с грядки. За ужином Валентина расспрашивала её о работе, о жизни в городе, о ценах в магазинах. О разводе не сказала ни слова, и Марина была ей за это благодарна.
Потом они устроились на веранде и долго пили чай с мятой. После долгой паузы Валентина первой заговорила.
