— Мы ведь хотели по-хорошему… без скандала…
Нотариус неторопливо выступил вперёд, будто заслоняя собой Геннадия Павловича от этой семейной бури, и открыл тёмную кожаную папку.
— Позвольте внести ясность с правовой стороны, уважаемая. Геннадий Павлович в четверг утром прошёл независимое психиатрическое освидетельствование в государственном центре судебно-психиатрических экспертиз. Заключение однозначное: он полностью дееспособен, отдаёт отчёт своим действиям и не находится под чьим-либо принуждением. Это первое.
Он аккуратно перелистнул плотный лист с печатями и водяными знаками.
— Второе. В прошлую пятницу был официально оформлен и зарегистрирован договор купли-продажи на этот объект: земельный участок, жилой дом и все хозяйственные строения. Покупателем выступил крупный агрохолдинг. Полная сумма уже перечислена на специальный эскроу-счёт Геннадия Павловича. С завтрашнего утра право собственности переходит новому владельцу. Здесь планируют обустроить базу отдыха для сотрудников предприятия.
— Что?.. — Валерия словно подавилась воздухом. Она вцепилась пальцами в ворот блузки и покачнулась. — Продал? Ты продал наш дом каким-то чужим людям?!
— Мой дом, — жёстко поправил её Геннадий Павлович. — Мой, Валерия. Не твой. Ты за все эти годы в этом доме ни гвоздя не вбила, ни одной грядки не прополола, даже полы моей покойной жене ни разу не помогла помыть. Ты появлялась здесь только за тем, чтобы взять: банки с огурцами, мешки яблок, мясо, картошку. Взять, потребовать, увезти. Ну вот теперь и получай то, что заслужила сама.
— А деньги? — Валерия сорвалась на пронзительный визг. — Где деньги за дом? Андрей твой сын! Он имеет право на свою часть!
— При жизни собственника никаких обязательных «частей» у взрослых детей нет, — сухо заметил нотариус. — Советую ознакомиться хотя бы с основами гражданского законодательства. Что же касается средств от продажи, Геннадий Павлович распорядился ими абсолютно законно и по собственной воле.
Старик перевёл взгляд на побледневшего внука.
— Часть суммы я внёс за своё проживание в пансионате до конца жизни. Там тихо, есть хорошая библиотека, мастерская по дереву, рядом сосновый лес и река. А всё, что осталось, — три миллиона двести тысяч гривен — сегодня утром перечислено на целевой благотворительный счёт детского кардиохирургического центра в Киеве. На эти деньги прооперируют четырёх малышей с врождёнными пороками сердца. Они останутся жить. Вырастут, пойдут в школу, заведут свои семьи. И, может быть, когда-нибудь не выбросят собственных дедов на холод.
Валерия обмякла так резко, будто из неё вынули стержень. Она тяжело опустилась на деревянную лавку и бессмысленно заморгала, не понимая, за что теперь ухватиться. Три миллиона двести тысяч. Дом в Яготине. Сад. Земля. Всё, что она уже мысленно поделила, перестроила, продала и записала на себя, исчезло за несколько минут, как туман над рекой после восхода.
— Дед… — выдохнул Матвей, и впервые в его голосе послышалось что-то живое: не каприз, не обида, а настоящий испуг. — А я? А мы с Кристиной как же?..
Геннадий Павлович подошёл к нему почти вплотную и положил широкую тяжёлую ладонь на его плечо.
— А ты, Матвей, уже взрослый мужчина. Тебе двадцать лет. Руки при тебе, ноги тоже, голова, надеюсь, ещё не совсем в телефоне утонула. Вот и иди работай. Сними комнату. Вставай затемно, уставай к ночи, как твой отец когда-то работал, как я всю жизнь горбатился. Если Кристина любит тебя — она и в съёмной комнатушке рядом будет счастлива. А если ей от тебя нужны были только мои стены и мой сад, так поблагодари меня: я избавил тебя от продажной девицы в самом начале. Учись жить своим трудом, внук. На чужой спине в рай не въезжают. А уж строить счастье на дедовских костях — дело проклятое. На такой земле ничего, кроме бурьяна, не вырастет.
Он убрал руку с плеча Матвея и медленно повернулся к сыну.
Андрей стоял, низко опустив голову. Его плечи едва заметно вздрагивали. Он плакал молча, горько, по-детски — так, как плакал когда-то семилетним мальчишкой, когда разбил отцовские любимые карманные часы и боялся признаться.
— Прости, отец, — выдавил он почти беззвучно. — Если сможешь… прости за всё.
Геннадий Павлович долго смотрел на него. На миг в его глазах мелькнуло прежнее тепло — то самое, родительское, упрямое, которое не умирает сразу даже после предательства. Губы старика дрогнули. Но он удержался. Слишком свежей была рана. Слишком глубоко вошёл нож, чтобы два поздних слова могли всё заживить.
— Простить — Бог простит, сынок, — тихо произнёс он. — А жить с этим тебе. В прошлый вторник ты уже сделал свой выбор. Выбрал спокойствие в доме вместо совести. Вот теперь и живи с этим спокойствием.
Рабочие захлопнули задние дверцы грузового фургона, с металлическим лязгом опустили засов. Один из них подошёл к Геннадию Павловичу и уважительно кивнул:
— Всё уложили, отец. И инструменты ваши из сарая забрали, как просили. Ничего не потеряли, всё целое. Можно ехать.
— Спасибо, сынки, — кивнул старик.
Он в последний раз обвёл взглядом высокий белый дом, крыльцо, сад, где ветер качал ветви яблонь, а перезревшие антоновки глухо падали в мокрую траву. На его обветренном лице не появилось ни сожаления, ни тоски. Для него этот дом уже стал просто стенами, кирпичом, крышей и старой краской на рамах. Душа отсюда ушла неделю назад — в тот самый день, когда родные люди за чашкой чая начали делить ещё живого человека вместе с его имуществом.
Геннадий Павлович повернулся к нотариусу.
— Пойдёмте, Олег Сергеевич. Нас ждут.
Он ни разу не оглянулся. Дверца синего седана мягко хлопнула, мотор ровно загудел, и машина медленно выехала со двора, увозя старика навстречу иной осени — тихой, свободной, без унижения и чужих приказов.
Во дворе остались только трое.
Осенний ветер гонял по дорожкам золотистые стружки от так и не законченной лавочки, шевелил сухие виноградные листья и глухо постукивал распахнутой дверью старого сарая — того самого, куда они так легко собирались отправить живую человеческую душу.