— Говори, Валерия, — произнёс он негромко. — Что у вас случилось? С Матвеем что-то не так?
— Не то чтобы беда, но вопрос назрел, — резко ответила Валерия и метнула недовольный взгляд на мужа, который всё это время молчал, будто воды в рот набрал. — Парню пора семью создавать. Девушка у него достойная, родители нормальные, всё серьёзно. Только вот жить молодым негде. У нас в двухкомнатной квартире и так втроём не развернуться, а если ещё молодожёнов в проходную комнату заселить — это не семья получится, а ежедневная нервотрёпка. Съёмное жильё — деньги на ветер. Поэтому мы всё обсудили и приняли решение.
Геннадий Павлович медленно повернул голову к сыну. Андрей съёжился, опустил глаза и вдруг с необычайным интересом принялся рассматривать выцветший рисунок на клеёнке.
— И какое же решение вы там приняли? — спросил старик почти шёпотом.
— Дом нужно оформить на Матвея, — без малейшего смущения заявила Валерия, словно речь шла о давно согласованной мелочи. — Дарственную сделать. В понедельник к нотариусу съездим, всё быстро, без лишней бумажной беготни. Ребята сюда переедут, приведут жильё в нормальный вид: обои эти древние снимут, ремонт современный сделают, на втором этаже нормальный санузел оборудуют. Детскую подготовят. Вам же правнуков подарят, Геннадий Павлович.
Старик не изменился в лице. Только на скулах у него едва заметно напряглись мышцы.
— А мне куда деваться? — спросил он ровно, без крика и без обиды в голосе. — Прикажешь мне за шкафом в будущей детской место выделить?
Валерия чуть скривилась, будто услышала нелепое упрямство от капризного ребёнка.
— Ну зачем вам мешаться у молодых под ногами? — заговорила она уже мягче, но от этой мягкости веяло холодом. — У них своя жизнь начнётся: друзья, гости, шум, любовь-морковь. А во дворе у вас мастерская стоит — крепкая, большая. Её можно утеплить минеральной ватой, снаружи сайдингом обшить, поставить печку-буржуйку или масляный обогреватель. Воду от колонки протянуть — и будет вполне прилично. Вам, пожилому человеку, на свежем воздухе даже полезнее. Много ли одному старику надо? Кровать, столик, тумбочка. Зато внук будет устроен, семья продолжится. Всё ведь по-родственному, по-доброму.
На кухне стало так тихо, что тишина будто зазвенела. В углу размеренно отсчитывали секунды старые часы: тик-так, тик-так. За окном шуршала листвой старая яблоня. Матвей на мгновение оторвался от телефона, скользнул взглядом по побледневшему отцу, потом посмотрел на неподвижного деда, коротко фыркнул и снова уткнулся в экран.
Геннадий Павлович не вскочил, не ударил ладонью по столу, не стал хвататься за грудь. Он только взял кружку, осторожно отпил горячего чая и перевёл прямой, тяжёлый взгляд на сына.
— Андрей.
Тот вздрогнул так, словно его полоснули хлыстом по спине.
— Что, бать?
— Это и твоё желание тоже? — голос у Геннадия Павловича был низкий, глуховатый, но в нём не слышалось ни дрожи, ни слабости. Скорее — твёрдость камня, который невозможно сдвинуть с места. — Сам мне скажи. Не прячься за женину спину. Тебе сорок пять лет, я тебя растил, человеком сделать старался. Ты согласен родного отца под старость из собственного дома в сарай переселить?
Андрей налился багровым румянцем. Он приоткрыл рот, но тут же наткнулся на испепеляющий взгляд Валерии. В этом взгляде ясно читалось: попробуй только возразить — дома тебе жизни не будет. Он судорожно сглотнул и выдавил:
— Бать… ну ты пойми нас правильно. Молодым ведь надо с чего-то начинать. Им развиваться надо, семью строить. До города недалеко, маршруткой всего полчаса. А тебе одному здесь и правда тяжело: дрова, зима, снег, хозяйство. А так Матвей рядом будет, если что — поможет. Дров принесёт… туда, в мастерскую. Валерия права, мы ипотеку не вытянем. Я и так на двух работах кручуcь, уже спина не разгибается.
Геннадий Павлович долго смотрел на него. В этом взгляде не было злости. Там была только такая глубокая, выжигающая горечь, что от неё хотелось отвести глаза. Так смотрят на дерево, которое много лет сажали, поливали, берегли от ветра, подвязывали, а в итоге оно дало гнилые, ядовитые плоды.
— Ясно, — наконец кивнул он. — Значит, в сарай.
Валерия сразу оживилась. Лицо её просветлело, плечи победно расправились, и она уже полезла в сумочку.
— Вот и отлично! Я же знала, Геннадий Павлович, что вы разумный человек. У меня уже и телефон нотариуса записан. В понедельник к десяти надо будет подъехать, там всё оформим…
— Подожди с нотариусом, дочка, — негромко перебил её старик и поднялся из-за стола.
И в этот момент он будто стал выше. Сутулость исчезла, спина выпрямилась, взгляд потяжелел.
— Дело серьёзное. Раз уж речь пошла о доме, о разделе, о том, кому где жить, надо всё обдумать как следует. И по закону, и по совести. До понедельника ещё дожить нужно. Так что езжайте сейчас обратно в город. Мне надо собраться с мыслями. Решить, что в мастерскую переносить, что молодым оставлять. Приезжайте в следующее воскресенье. Ровно через неделю, к двенадцати. Я к тому времени всё подготовлю. И документы, и своё окончательное слово.
— А зачем целую неделю ждать? — Валерия нахмурилась, уловив в его спокойствии что-то настораживающее. — У Матвея через месяц заявление подавать, время не резиновое.
— За неделю ничего не рухнет, — отрезал Геннадий Павлович.
В его голосе внезапно прозвучали прежние командные нотки человека, который когда-то руководил большим цехом и умел одним словом заставить замолчать десятки работников.
— Я сказал: через неделю. Значит, через неделю. Иди, Андрей. Пирожки заберите, я вам завернул.
Андрей поспешно поднялся, схватил приготовленный узелок с пирожками и, кажется, был рад любому поводу скорее уйти из-под этого тяжёлого отцовского взгляда. Валерия поджала губы, недовольная задержкой, но спорить не стала. Главное, как ей казалось, уже произошло: старик не выгнал их за порог, не поднял скандал и вроде бы согласился готовиться к переселению.
Когда старая машина, подняв за собой лёгкое облачко дорожной пыли, скрылась за поворотом, Геннадий Павлович вышел на крыльцо. Он долго стоял неподвижно, глядя на опустевшую дорогу. Потом медленно сел на ступеньку, сжал виски сухими пальцами и впервые за десять лет, прошедших со смерти жены, глухо, беззвучно застонал.
Всю следующую неделю Валерия жила в радостном возбуждении. В мыслях она уже перекраивала каждый уголок усадьбы в Яготине: старый яблоневый сад собиралась вырубить без всякой жалости, а вместо деревьев засеять ровный зелёный газон.