— Твой отец и так живёт один. Пусть оформит дом на нашего сына, а сам переберётся в сарай! — отрезала Валерия и с таким звоном поставила недопитую чашку на блюдце, что тонкий фарфор жалобно дрогнул, словно тоже испугался её голоса.
Андрей застыл, не донёсши бутерброд до рта. Он растерянно моргнул, будто не сразу понял, что жена говорит всерьёз.
— Валерия, ты сама слышишь, что сейчас сказала? — выдохнул он. — Какой ещё сарай? Отцу семьдесят два. У него спина больная, суставы крутит… Да там не жильё, а доски да старый верстак. Даже печки нет.
— Обычное помещение, почти летняя кухня, — пренебрежительно махнула рукой Валерия, наматывая на палец светлую прядь. В её глазах появился тот самый жёсткий, холодный блеск, который Андрей давно научился узнавать: так она смотрела всякий раз, когда разговор касался денег, наследства или лишних квадратных метров. — Поставить буржуйку, щели монтажной пеной пройти — будет жить не хуже прежнего. А Матвей, между прочим, жениться надумал. Ты видел эту его красавицу с юридического? Кристина без отдельного угла за него не пойдёт, сама сказала. Снимать квартиру чужим людям — нам не по карману. Влезать в кредит на сорок лет — я раньше в могилу сойду. А у твоего Геннадия Павловича домина: сто сорок квадратов, белый кирпич, газ, своя скважина, сад на двадцать соток. Сидит там один, как филин, только пыль по комнатам гоняет. Для кого он всё это бережёт? С собой на тот свет унесёт?
Двадцатилетний Матвей сидел на краешке табурета, согнувшись над телефоном. На мать он даже не взглянул, лишь лениво пробормотал:
— Мам, ну зачем ты при мне сразу начинаешь… Мы с Кристиной вообще-то в центре хотели.
— Помолчи про свой центр! — резко шикнула Валерия. — Центр ему подавай. Ты на него своей доставкой ещё не заработал и до старости не заработаешь. А дед по отцовской линии обязан поддержать внука. Так заведено: родители детей на ноги ставят, а старики внукам помогают. Андрей, в субботу едем к нему. И говорить будешь ты. Нормально, по-мужски. Без своих вечных вздохов и жалости.
Андрей опустил взгляд в давно остывший чай. Щёки у него горели от стыда, но привычка уступать жениному напору, копившаяся годами, снова оказалась сильнее. Он только тяжело вздохнул, провёл ладонью по изборождённому морщинами лбу и ничего не ответил. Валерия, как обычно, приняла его молчание за согласие.
До Яготина они добирались около полутора часов. Старый автомобиль Андрея ровно катился по дороге, поскрипывая подвеской на свежем гравии. В салоне висела натянутая, неприятная тишина. Валерия каждые несколько минут доставала зеркальце из солнцезащитного козырька и поправляла помаду, потом бросала в окно такие самодовольные взгляды, словно уже осматривала будущие владения. Матвей развалился на заднем сиденье, спрятал руки в карманы огромной толстовки и клевал носом.
Дом Геннадия Павловича показался сразу за поворотом. Двухэтажный, добротный, с высокой крышей из тёмной металлочерепицы, коваными фонарями возле крыльца и ухоженным садом, где ветви яблонь уже клонились под тяжестью наливных плодов. Этот дом старик поднимал почти десять лет. В молодости сам замешивал раствор, сам таскал кирпичи, сам вместе с покойной женой Татьяной ставил стропила. Здесь каждая доска помнила их руки, каждая трещинка в фундаменте имела свою цену и свою историю.
У ворот тянуло речной сыростью, свежескошенным клевером и древесной стружкой. Геннадий Павлович был во дворе, у открытой мастерской — той самой, которую Валерия так легко назвала сараем. Высокий, сухощавый, немного сутулый в плечах, но всё ещё крепкий, он стоял в выцветшей брезентовой куртке и ровными движениями снимал рубанком тонкую стружку с сосновой рейки. Золотистые завитки падали к его стоптанным войлочным сапогам мягкими кольцами.
Услышав хлопок автомобильной дверцы, старик выпрямился, ладонью стёр со лба пот и приветливо улыбнулся. Морщинки у его ясных серых глаз собрались лучами.
— Вот так гости! — произнёс он глуховатым, но всё ещё крепким басом, откладывая инструмент. — Андрей, Валерия, Матвей! А я как раз лавочку мастерю, хочу у колодца поставить. Заходите, заходите в дом. Сейчас чайник вскипячу. Трав заварю: смородина, мята, зверобой.
Валерия обвела двор быстрым, оценивающим взглядом. От её внимания не укрылись ни новая теплица из поликарбоната, ни ровно сложенная под навесом поленница берёзовых дров, ни просторная веранда, заплетённая диким виноградом. Глаза у неё сузились жадно и цепко.
— Здравствуй, папа, — с усилием произнёс Андрей, неловко пожимая отцовскую шершавую, мозолистую ладонь. В глаза Геннадию Павловичу он старался не смотреть. — Мы, в общем-то, ненадолго. По делу.
— Разве серьёзные дела на голодный желудок обсуждают? — добродушно удивился старик и повёл их по выложенной плиткой дорожке к дому. — Я с утра пирожков с капустой напёк. Мягкие получились, румяные. Проходите.
На просторной кухне пахло сдобным тестом, сушёными травами и едва уловимой старой бумагой. На стене мерно тикали часы с кукушкой — когда-то Геннадий Павлович подарил их Татьяне на тридцатую годовщину свадьбы. На комоде стояла чёрно-белая фотография покойной хозяйки в тяжёлой рамке из морёного дуба.
Старик засуетился у плиты: достал глиняные кружки, нарезал пирог, поставил на стол баночку прозрачного липового мёда, сиявшего янтарём. Матвей без слов опустился на диван и снова уткнулся в смартфон. Андрей сел напротив отца, положил тяжёлые кулаки на клеёнку и нервно сглотнул.
Валерия к угощению не притронулась. Она выпрямилась на стуле, демонстративно скрестила руки на груди и дождалась, пока свёкор разольёт по кружкам ароматный чай. Терять время на любезности она явно не собиралась.
— Геннадий Павлович, мы приехали к вам с важным разговором, — начала она ровным, но холодным голосом. — Разговор жизненный. Вы человек уже немолодой, опытный, должны понимать, как непросто сейчас молодым семьям.
Геннадий Павлович неторопливо опустился на табурет и, сцепив перед собой натруженные пальцы, поднял на невестку спокойный, внимательный взгляд.