Все эти годы Валентина Сергеевна то носила под сердцем ребёнка, то кормила грудью младенца. Два десятилетия её жизнь состояла из мокрых пелёнок, детских каш, заштопанных коленок, бесконечных насморков и вечерних укладываний, когда один только засыпал, а другой уже начинал хныкать.
Муж её, Пётр Дмитриевич, трудился в лесном хозяйстве. Возвращался затемно, вымотанный до последней жилки. В выходные его ждали дрова, хлев, крыша, забор, починка того, что за неделю успевало развалиться. Получал он по тем временам неплохо, но когда за столом десять детских ртов, лишнего всё равно не бывает. Дом Валентина Сергеевна тянула почти в одиночку. Еду варила в огромных, закопчённых кастрюлях. Бельё полоскала во дворе в корыте — и летом, и зимой, когда пальцы краснели от ледяной воды и мороза. По ночам, при тусклом свете керосиновой лампы, она перешивала старые вещи, латала рубашки, подгоняла платьица младшим из того, что уже сносили старшие.
В семьдесят четвёртом ей вручили почётную награду как матери-героине. Приехали люди из района, собрали сельсовет, сказали торжественные слова. Она стояла перед всеми — невысокая, иссушенная работой, в свежем платке, который надела специально для этого дня, — и не знала, куда деть натруженные руки. Кто-то долго говорил о подвиге материнства. Валентина Сергеевна только смущённо кивала. А потом вернулась в свою кухню и поставила на плиту ужин — как всегда, на двенадцать человек.
Награда потом лежала в маленькой шкатулке рядом с пожелтевшими снимками, старыми письмами и обрывками детских открыток. На стену её так и не повесили. Когда кто-нибудь из детей спрашивал, почему она прячет такую честь, мать отвечала просто:
— А зачем мне её вывешивать? Вот вы — мой настоящий орден.
В ночь перед похоронами дети сидели вокруг гроба до самого рассвета. В углу мерцала лампадка. В доме пахло воском, свежевымытым полом и поздними осенними яблоками: их положили возле изголовья, потому что при жизни Валентина Сергеевна особенно любила этот запах.
Первым заговорил Андрей. Он сидел ближе всех к матери и долго смотрел на её лицо — тихое, ровное, будто наконец избавленное от усталости. Он не рыдал, не причитал. Просто начал вспоминать:
— Когда я был малым, всё не мог понять, почему мама никогда не садится с нами за стол. Мы едим, шумим, тянемся за хлебом, а она всё у печи: то добавит, то уберёт, то кому-то подольёт. Я думал — не хочет. А потом дошло: места-то всем не хватало. Она доедала после нас. Стоя. Прямо из кастрюли. Что останется. А оставалось почти ничего.
Светлана не выдержала и заплакала. Поднялась, подошла к гробу, осторожно расправила край материнского платка, будто та могла почувствовать неровную складку.
— А я помню, как она меня в школу собирала, — сказала она сквозь слёзы. — Платье у меня было перешито из её старого. Я тогда стыдилась, думала, все заметят. А мама посмотрела на меня и сказала: «Ты у меня самая красивая. Не платье человека украшает». И я ей поверила. Потому что она никогда нас не обманывала.
Так они и просидели до утра. Один за другим говорили не о подвигах и не о больших событиях, а о том, из чего складывается настоящая жизнь. О печёном луке, которым мать лечила простуду. О тугих косах, заплетённых перед школой. О том, как она стояла у окна и ждала, пока дети вернутся с уроков. Как радовалась каждой пятёрке, каждому письму издалека, каждому телефонному звонку.
И чем дольше звучали эти воспоминания, тем отчётливее они понимали: всё доброе, что в них осталось, пришло от неё. Всё, чему они научились, когда-то было показано её руками. Всё, что они знали о терпении, заботе и любви, жило в них потому, что Валентина Сергеевна когда-то просто делала это каждый день.
Утром начались похороны.
День стоял прозрачный, холодный, с резким ветром. Деревья уже почти облетели, лужи схватились тонким льдом. Проститься вышла вся деревня — старики, дети, соседи, дальние знакомые. Приехали даже те, кто давно перебрался в другие места: бывшие односельчане, когда-то соседские ребятишки, люди, которым Валентина Сергеевна в своё время помогла словом, хлебом, ночлегом или просто добрым взглядом.
Сначала гроб стоял в доме. Потом, как положено, его вынесли во двор. И дом, который она полвека берегла, мыла, топила, наполняла детскими голосами и запахом хлеба, в последний раз видел свою хозяйку.
Когда пришло время решать, кто понесёт гроб, сыновья шагнули вперёд без единого слова. Все шестеро: Андрей, Денис, Алексей, Виктор, Роман и Максим. Старшему был семьдесят один, младшему — пятьдесят три. Они были разными — ростом, лицами, судьбами, прожитыми дорогами. Но в тот миг казались одним целым.
Они взялись за гроб, подняли его и медленно пошли.
Дорога к кладбищу тянулась через всю деревню: мимо клуба, мимо школы, где когда-то учились все десятеро, мимо магазина, мимо остановки, откуда мать провожала каждого из них во взрослую жизнь. И пока процессия двигалась по этой знакомой улице, случилось то, чего никто не ожидал.
Дочери запели.
Сначала Светлана — тихо, почти шёпотом. Потом к ней присоединилась Ирина, следом — Наталья.