Потом к ним присоединилась Юлия. Они пели ту самую тихую песню, под которую Валентина Сергеевна когда-то укачивала каждого из них. Ничего особенного — незамысловатые слова, простой напев, — а в нём вдруг уместилось всё: ночи без сна, мягкое тепло материнских ладоней, запах свежего хлеба и тот покой, который бывает только рядом с мамой.
Они шли следом за гробом, пели и плакали. И никто уже не пытался скрыть слёзы.
Сыновья несли мать на руках и не оглядывались, но слышали каждую ноту. У Андрея, всегда строгого, у молчаливого Дениса, у Максима, который обычно первым улыбался в любой компании, по щекам текли слёзы. Они не смахивали их рукавом, не отворачивались. Просто шагали дальше.
Люди по обе стороны улицы снимали шапки. Старые женщины крестились. Молодёжь стояла тихо, опустив глаза. Никто не доставал телефоны, никто не переговаривался, никто не суетился.
Потому что мимо них проходила не похоронная процессия — мимо шла целая человеческая судьба.
На кладбище стояла такая тишина, что слышно было, как под ногами шуршит сухая трава.
Место для неё было рядом с мужем, Петром Дмитриевичем. Его не стало тридцать лет назад, в девяносто шестом. До шестидесяти он так и не дожил: сердце не выдержало. Перегорел на работе, как говорили тогда. Валентина Сергеевна осталась в большом доме одна. Самому младшему, Максиму, в ту пору исполнился двадцать один, он только ушёл служить. Старшие уже разлетелись кто куда. И она прожила одна ещё три десятилетия.
Теперь они снова лежали рядом.
Гроб опустили в землю. Один за другим дети бросали по горсти земли. Первым подошёл Андрей. Последней — Юлия.
И уже тогда, когда все будто бы собирались расходиться, вперёд вышел Максим. Он долго стоял неподвижно, смотрел в свежую могилу и молчал. Потом заговорил негромко, но так, что услышали все:
— Мам, прости нас. За то, что приезжали редко. За то, что звонили мало. За то, что ты тридцать лет прожила одна. Мы всё куда-то бежали: работа, семьи, заботы, дела. А ты ждала. Каждый день ждала. Подходила к окну, смотрела на дорогу. Мы ведь знали это. И всё равно откладывали.
Он запнулся, сглотнул и добавил уже совсем тихо:
— Спасибо тебе. За всё.
И тогда Максим заплакал — впервые за все эти дни.
После кладбища они вернулись в дом.
Сели за тот самый большой стол, за которым в детстве всегда кому-нибудь не хватало места. Теперь стульев хватало всем. Даже оставались лишние, и от этого становилось ещё больнее.
Светлана наливала чай в чашки. Ирина нарезала пироги, которые с утра принесли соседки. Наталья раскладывала по блюдцам конфеты. Юлия устроилась у окна и молча смотрела в сторону реки.
Братья почти не разговаривали. Дом без матери казался телом, из которого вынули душу. Всё было прежним: стены, занавески, запах печи, старая мебель. Но внутри поселилась пустота.
— И что теперь с домом делать? — наконец спросил Алексей.
Андрей ответил не сразу. Он долго смотрел на столешницу, потемневшую от времени, а потом произнёс:
— Продавать не будем. Пока мы живы — не будем. Это наш дом. Мамкин. Если продадим, будто и её саму отпустим окончательно.
Возражать никто не стал.
— Я следующим летом приеду, — сказал Роман. — Крышу надо смотреть. Шифер уже пошёл трещинами.
— А я окна возьму на себя, — отозвался Виктор. — Два совсем продувают. Поменяем.
— Тогда я печью займусь, — добавил Максим. — Дымоход давно пора чистить.
Так они и сидели — десять взрослых людей, ещё вчера разбросанных по разным городам и делам, а теперь снова собранных под одной крышей. И каждый понимал: пока этот дом стоит, мать не исчезла окончательно. Не в высоком смысле вечной души — об этом каждый думал по-своему. А в простом, земном смысле памяти. В том смысле, что на свете есть место, куда можно вернуться, переступить порог и сказать: «Я дома».
О Валентине Сергеевне говорили ещё долго.
Вспоминали, как в семьдесят лет она упрямо освоила мобильный телефон только для того, чтобы самой звонить детям. Номера держала записанными на листочке: зрение уже подводило, кнопки путались, иногда она нажимала не туда. Но всё равно раз в неделю набирала каждого. «Как ты там? Ел сегодня? Не мёрзнешь? Оденься потеплее». Десять звонков за неделю. Около четырёхсот за год. Почти двенадцать тысяч за тридцать лет.
Вспоминали и то, как она молилась. В её комнате был маленький угол с иконами — старыми, доставшимися ещё от матери. Утром и вечером Валентина Сергеевна зажигала лампадку и становилась перед ними. За кого просила? За всех. За детей, за внуков, за правнуков.