— Разрешишь? — спросила она.
Я кивнула, но в блокнот мысленно занесла не день, когда шторы должны будут вернуться, а саму эту формулировку — просьбу, а не распоряжение.
Вечером Андрей устроил матери разговор и назвал её поведение предательством. Позже Татьяна Павловна сама пересказала мне всё почти дословно. Он напомнил ей, что они с отцом первыми звали его обратно в село, уговаривали поднимать хозяйство и держаться семьи. Она ответила спокойно: они просили сына работать рядом, а не распоряжаться квартирой жены как семейным запасом. Виктор Сергеевич после этого двое суток с ней почти не разговаривал, а потом всё-таки попросил показать ему объявление, через которое можно продать охладитель.
Их поворот не был ни красивым, ни окончательным. Свёкр всё равно считал, что именно я сорвала большое дело. Свекровь всё ещё боялась, что я заберу Андрея с собой и окончательно оторву его от дома. Но хотя бы их тревоги больше не назывались моими обязанностями.
Спустя неделю оборудование выставили на продажу. Конечно, не за полную стоимость и не в тот же день. Покупатель нашёлся в соседнем районе через знакомого фермера. Полученных денег хватило, чтобы закрыть часть долга перед племянниками. Оставшуюся сумму Андрей с отцом договорились отдавать постепенно — из зарплаты и с будущего урожая. Погреб оставили до весны: воду выкачали, стены прикрыли, а новые агрегаты заказывать перестали.
В те выходные люди снова собрались у Андреевых — перебирали виноград, который уже бессмысленно было закладывать на долгое хранение. Часть ягод пошла на сок, часть просто раздали. Галина объясняла, что поздние кисти лучше снимать в сухую погоду и не держать до серьёзных холодов ради лишней сладости: ягода, которая треснула или прихватилась морозом, долго не пролежит. Виктор Сергеевич спорил чуть ли не из-за каждого куста, но впервые не рисовал доходы до самой весны.
Я приехала помочь ненадолго, часа на два. Не потому, что решила мириться, а потому, что несколько рядов когда-то сажала своими руками и не хотела смотреть, как урожай гибнет из-за чужого упрямства. Одни соседи сразу решили, что это знак моего скорого возвращения. Другие, наоборот, посчитали меня чересчур мягкой. Лариса Олеговна сказала вслух то, чего мне самой не хватало: взрослый человек вполне может мыть общую давилку и при этом не выставлять на продажу свою квартиру. Это простое разрешение не выбирать одну-единственную роль заметно облегчило мне день.
Андрей держался в стороне. Потом молча поставил рядом со мной два ведра и спросил, помню ли я наш первый урожай после переезда. Тогда винограда набралось меньше одного ведра, но Виктор Сергеевич всё равно созвал родню, и каждому досталось по семь ягод. Мы тогда смеялись и пересчитывали эти смешные порции. Воспоминание оказалось тёплым, почти нежным, и именно поэтому опасным: рядом с такими картинами слишком легко решить, что нынешний поступок мужа был случайностью, а не очередным звеном в длинной цепочке давления.
Я сказала, что помню.
Андрей предложил начать заново — с того маленького хозяйства, без долгов, без камер, без больших планов. Я спросила, входит ли в это «заново» право его отца снова прикидывать стоимость моей квартиры. Он вспыхнул. По его словам, я любую попытку сблизиться превращала в проверку. А по-моему, если один вопрос разрушает шаг навстречу, значит, настоящим шагом он ещё не стал.
Мы разошлись без крика. Он остался у пресса, а я понесла ящики Галине. Соседка спросила, почему мы с Андреем не можем поговорить по-человечески. Я ответила, что раньше «по-человечески» назывался разговор, в конце которого я уступала. А нового языка у нас пока не появилось. Галина вздохнула и сказала, что не стоит всё валить на язык: иногда человеку просто не нравится услышанный ответ.
Перед отъездом я заметила Татьяну Павловну. Она сидела с альбомом и подписывала настоящие названия сортов рядом с домашними прозвищами. «Тётя Вера» по-прежнему оставалась тётей Верой, только теперь в скобках появлялось имя лозы и год посадки. Точность не уничтожила родовую память. Возможно, наоборот, впервые дала ей шанс пережить Виктора Сергеевича без его устных поправок.
Компенсацию мне перечислили только к концу октября, и сумма оказалась почти в два раза меньше сметы. Я подала заявление на пересмотр, но ремонт не замораживала. Сначала сделала одну комнату и кухню, ванную оставила на следующий этап. Через пять недель после того вечера электрик подписал акт проверки, и я впервые осталась ночевать в своей квартире.
Андрей приезжал два раза. В первый приезд он требовал забрать претензию к управляющей компании и всё-таки выставить жильё на продажу. Во второй раз привёз коробку с крепежом и предложил собрать шкаф. На шкаф я согласилась. На возвращение домой — нет. Он работал молча, долго закручивал петли, потом спросил, собираюсь ли я подавать на развод.
Я не знала ответа. Вещи, выброшенные из дома, не могли одним движением перечеркнуть девятнадцать лет. Но и девятнадцать лет не возвращали эти вещи обратно, будто ничего не произошло. Я предложила пожить отдельно до зимы и встречаться только там, где никто не распоряжается чужой собственностью. Андрей назвал это наказанием. Я ответила, что наказание предполагает желание переделать другого человека, а я сейчас пытаюсь разобраться с собой.
Галина Петровна привезла последний ящик с моими вещами. Он случайно нашёлся в её фургоне под складными лотками. Внутри лежали старые фотографии, набор отвёрток, кухонные полотенца и рыболовная куртка Андрея. Видимо, он бросил её сверху, когда выносил коробки, а соседи потом погрузили всё без разбора.
— Ну всё, теперь точно вернула, — заявила Галина. — Даже то, что вообще не твоё. Дальше сама разбирай, я в ваши семейные категории больше не лезу.
Мы разложили содержимое прямо на полу. Фотографии я оставила себе, инструменты убрала в шкаф, куртку сложила отдельно. Галина перебирала принесённый виноград и ворчала, что в тёплой квартире он долго не выдержит. За вечер мы съели все ягоды, а пустой ящик она забрала обратно.
На следующий день я отвезла куртку Андрею. Виктор Сергеевич стоял у навеса и сортировал последние гроздья на сок. Увидев меня, сразу спросил, сколько денег я уже выбросила в эту мокрую коробку. Я назвала сумму честно. Его это ошеломило. Он пробормотал, что за такие деньги можно было бы доделать вентиляцию.
Татьяна Павловна велела мужу перестать достраивать погреб в каждом чужом разговоре. Потом вынесла мне банку виноградного сока и спросила, хочу ли я забрать мамины шторы: она их выстирала и высушила. Я взяла. Это не было примирением, но стало первым возвращением, о котором меня заранее спросили.
Андрей вышел к калитке уже в той самой куртке. Сказал, что без меня дом стал пустым, а родители теперь ругаются с ним чаще, чем со мной. Я не стала его жалеть. Только спросила, понял ли он, почему Галина Петровна смогла вернуть мои вещи, а он — нет.
— Потому что она знала адрес, — ответил Андрей.
— Нет. Потому что решила: вещи должны попасть туда, куда написано на коробке. А ты хотел, чтобы они исчезли и чтобы я испугалась.
Он стал возражать: был зол, не собирался оставлять коробки под дождём, может, потом всё занёс бы обратно. Но я не могла проверить доброту, которая так и не случилась. Я сказала, что до зимы остаюсь в Полтаве. Если он действительно хочет сохранить брак, начнём с семейной консультации в районном центре и полного списка долгов. Андрей ничего не пообещал. Только спросил, нельзя ли нам поговорить без посторонних специалистов. Я ответила, что вдвоём мы уже однажды «договорились» продать мою квартиру без меня.
Вечером я вернулась домой автобусом. На стене висела пока только одна выстиранная штора: вторую нужно было укоротить после замены карниза. Коробки занимали полкомнаты, обоев на стенах ещё не было, с кухни тянуло свежей шпаклёвкой. И всё же квартира снова становилась жильём.
Первый ужин я устроила на подоконнике, потому что стол лежал разобранным у стены. Позвонила матери, рассказала про потолок, проводку и одну почти готовую комнату. Она спросила не об Андрее, а о том, тепло ли мне и плотно ли закрывается балконная дверь. После бесконечных разговоров о роде и семье эти два вопроса вдруг показались самыми родными.
Позже пришло сообщение от мужа. Он написал, что согласен сходить на консультацию, но один раз и без обещаний. Я тоже не стала ничего обещать. Назначила встречу на свободную пятницу. Мне очень хотелось принять это за начало, но я боялась опять додумать за него половину пути. Поэтому просто внесла дату в календарь и продолжила собирать стол.
Ночью за стеной спорили соседи, в трубе шуршала вода, во дворе хлопнула автомобильная дверь. Я несколько раз просыпалась и прислушивалась к потолку. Квартира ещё не стала тихим убежищем: протечка успела научить меня, что стены тоже могут подвести. Но разница была в другом — здесь ремонт не требовал, чтобы я отказывалась от собственного голоса.
Галина вернула мои вещи почти случайно. Соседи помогали с ремонтом понемногу. Татьяна Павловна вернула шторы и часть правды. Всё остальное мне пришлось возвращать самой: не квадратные метры, они никуда не пропадали, а право не отдавать свою опору ради чужого страха.
На подоконнике лежала маленькая гроздь, которую Татьяна Павловна сунула в пакет вместе со шторами. За ночь две ягоды испортились. Я аккуратно вырезала их ножницами, а остальные убрала в прохладу.
Гроздь уже не была прежней. Но выбрасывать её целиком я пока не собиралась.