Октябрьский ветер яростно швырял в широкие стёкла лоджии колючие охапки пожухлой листвы. Я стояла у окна, обхватив ладонями горячую глиняную чашку с облепиховым отваром, и смотрела на тусклую полоску Днепровской набережной. Нашему браку с Андреем шёл уже двенадцатый год, мне самой вот-вот должно было исполниться сорок пять, но внутри не проходило странное чувство: будто я живу не своей жизнью, а ношу чужое пальто, пусть дорогое и сшитое по моде, но тесное в плечах до такой степени, что невозможно сделать нормальный вдох.
В прихожей сухо щёлкнул замок, и вместе с холодным воздухом в квартиру ворвался привычный запах дорогого табака, мокрой кожи и самодовольной власти. Андрей вернулся со своей лесопильной базы раньше, чем обычно, и тяжело прошёл по паркету, не утруждая себя тем, чтобы ступать тише. Рыжий мейн-кун Зевс, наш огромный пушистый трус, мгновенно метнулся из гостиной и юркнул под старый комод: кот всегда безошибочно угадывал, в каком настроении пришёл хозяин. Я осталась у окна и только повернула голову, наблюдая, как муж размашисто входит в столовую, держа в руке пузатую бутылку армянского виски.
— Ирина, оставь свои бухгалтерские бумажки и неси хрусталь! — прогремел Андрей, с глухим стуком водружая бутылку на дубовый стол. — Сегодня у нас праздник не на копейки, а на полтора миллиона с лишним. У моей Валерии тридцатилетие, юбилей, и я наконец решил вопрос с её положением.
— Ты ведь говорил, что купишь ей путёвку в санаторий, — осторожно напомнила я, доставая из серванта два тяжёлых бокала. — Она же жаловалась, что от работы в кадровой фирме у неё мигрени. И что значит — полтора миллиона с лишним, Андрей?
— Какой ещё санаторий, Ира, не смеши меня! — муж самодовольно расхохотался и с хрустом сорвал с горлышка акцизную ленту. — Моя старшая дочь не обязана трястись в трамваях и ездить на этом дохлом старом «Форде», над ней уже подружки потешаются. Я только что из салона «Изумруд-Авто»: внёс всю сумму наличными за новенький «Лексус» цвета шампанского.
Внутри у меня всё провалилось, будто лифт оборвался и полетел в чёрную шахту. Полтора миллиона гривен — это были все наши сбережения, в том числе те деньги, которые я почти полтора года собирала буквально по крупицам, беря ночные подработки аудитором. Мы же договорились: эти накопления пойдут на дачный участок и на оплату учёбы. Я смотрела на его лоснящееся от гордости лицо — на лицо пятидесятивосьмилетнего мужчины, который был уверен в собственной правоте, — и вдруг ясно поняла: любые наши договорённости для него дешевле конфетной обёртки.
— Ты забрал из сейфа всё ради игрушки для Валерии? — мой голос прозвучал глухо, словно я говорила из-под воды. — Андрей, ты вообще понимаешь, что натворил? Через две недели последний срок оплаты второго курса архитектурной академии, там подняли стоимость до семидесяти двух тысяч гривен!
— Опять начинаешь свою вечную песню про Юлию! — лицо Андрея моментально потемнело, густые брови сошлись у переносицы, прорезав злую глубокую складку. — Я тебе ещё месяц назад сказал нормальным человеческим языком: пусть берёт академический отпуск и идёт работать официанткой, курьером, кем угодно! Ей девятнадцать, здоровая взрослая девица, пора слезать с моей шеи.
— С твоей шеи?! — я шагнула к столу и почувствовала, как предательски вспыхнули щёки. — Эта девочка с первого курса ночами чертит проекты для старшекурсников, спит по четыре часа и моет полы в проектном бюро «Горизонт», лишь бы не просить у тебя даже денег на проездной! Ей остался последний рывок до диплома, у неё на носу красный аттестат, а ты спустил все накопления на машину для тридцатилетней бездельницы и её младшей сестры Дарьи, которой в прошлом месяце оплатил лечение зубов на сто двадцать тысяч гривен!
— Не устраивай мне тут бухгалтерскую проверку, счетоводка! — Андрей так ударил ладонью по столешнице, что хрустальные бокалы тонко и жалобно звякнули. — И не смей ставить рядом моих родных дочерей и свой прицеп! Валерия и Дарья — моя кровь, моя фамилия, моя гордость. А твою Юлию я двенадцать лет терплю в этом доме только из жалости!
— Из жалости? — переспросила я почти шёпотом, но в столовой стало настолько тихо, что отчётливо загудел холодильник. — Когда мы сошлись, моей дочери было семь. Она бросалась тебе на шею, называла папой, клеила тебе открытки из цветной бумаги. Ты сам перед моими родителями бил себя кулаком в грудь и клялся, что вырастишь её как родную.
— Мало ли что я тогда говорил, мне хозяйка в дом была нужна! — Андрей криво усмехнулся и плеснул виски в бокал так небрежно, что янтарная жидкость перелилась через край. — Я дал вам трёшку в центре, на улице Ярославов Вал, обеспечил полный холодильник, коммунальные плачу без задержек — вот мой предел благотворительности. Твой бывший муж, этот вечный северный скиталец, пятнадцать лет назад укатил в свои Сумы и ни гривны не прислал. Вот с него и требуй деньги на академию, а я на чужую девку больше ни копейки не потрачу!
Я потом так и не смогла вспомнить, как вышла из столовой и добралась до маленькой угловой комнаты, где за столом, заваленным ватманами, обычно сидела моя дочь. В дверях я едва не столкнулась с самой Юлией — бледной, тонкой, с серыми глазами, под которыми залегли тёмные круги, и с неизменным карандашом, торчащим из пучка русых волос. В руке она держала телефон, включённый на громкую связь. Из динамика срывался визгливый, захлёбывающийся от восторга голос младшей дочери Андрея, двадцатичетырёхлетней Дарьи. Похоже, сводные сестрицы уже успели поделиться своей радостью с той, кого в этой семье давно привыкли держать где-то между родственницей и прислугой.
Дарья как раз протянула в трубку насмешливое: «Юлька, ты…» — и я замерла на пороге, заранее чувствуя, что сейчас услышу продолжение.