Поначалу всё выглядело даже страшнее, чем сразу после потопа. Потолок был разобран до бетонной плиты, по полу тянулись полосы стружки и пыли, из стен торчали концы проводов, закрытые защитными колпачками. И всё же главное изменилось: сырость ушла. В углу стояли мои коробки, и впервые за полтора месяца квартира перестала казаться местом аварии. В ней снова угадывалось будущее жильё.
Галина спросила у бригадира, смогу ли я переночевать здесь хотя бы одну ночь. Тот категорически запретил: пока не проверят электрику и окончательно не просушат перекрытия, оставаться в квартире нельзя. Тогда соседка предложила мне свою городскую комнатку над гаражом — на пару ночей. Там иногда ночевал её сын, когда приезжал с товаром. Я сразу сказала, что заплачу. Галина сначала оскорбилась, будто я назвала её чужой, потом всё-таки согласилась взять деньги «за свет и воду» и тут же строго велела не путать это с благотворительностью.
Комнатка над гаражом оказалась простой: старый диван, маленькая электрическая плитка, шкаф, набитый автомобильными журналами. Галина принесла свежее постельное бельё, оставила на столе пакет с булками и почти сразу уехала обратно в Сумы. Я осталась одна среди чужих стен и только тогда впервые позволила себе испугаться по-настоящему. До этого всё распадалось на понятные дела: протечка, сметы, спор, коробки, рабочие. Их можно было записать по пунктам и выполнять. А теперь передо мной встал вопрос, который не помещался ни в один список: если Андрей не приедет, готова ли я в пятьдесят пять лет начинать отдельную жизнь?
Я могла набрать его номер и сказать, что всё зашло слишком далеко. Он бы, скорее всего, приехал. Может быть, даже извинился бы за выброшенные вещи, объяснил бы свою вспышку усталостью, отцовским давлением, долгами. Я вернулась бы в дом, где уже знали моё слабое место: достаточно вынести мои коробки за ворота, и ради тишины я снова уступлю. Но если не звонить, впереди оставались ремонт, две коммунальные квитанции, дорога на работу и разговоры всей округи.
Позвонила я не мужу, а матери. Ей было восемьдесят два года, она жила у моего брата и слышала уже плохо. О скандале я рассказывать не стала. Только спросила, помнит ли она, зачем когда-то помогла мне купить эту квартиру. Мать ответила почти сразу: хотела, чтобы у дочери было место, где можно закрыть за собой дверь и подумать без чужого дыхания над плечом. А потом, словно речь шла о погоде, спросила, не залило ли снова кухню. Пришлось признаться, что залило ещё летом.
Она отчитала меня за молчание, велела не вздумать продавать мокрые стены за бесценок, а через минуту добавила, что хороший муж всё равно дороже любой квартиры. Я спросила, как ей удаётся соединять такие советы. Мать сказала, что это уже моя задача: она дала мне корни, а не готовую инструкцию. Разговор не принёс решения, зато вернул мне ощущение собственной жизни, которую спор семьи Андрея почти вытеснил.
Когда мы с Галиной ждали автобус у гаражей, она перебирала последние виноградные гроздья. Объясняла, что для хранения нужен холод почти у нуля, но без промерзания, влажность — умеренная, а воздух — свободный. Ящики нельзя забивать до краёв и накрывать плёнкой: ягоды должны оставаться сухими. А подпорченные надо убирать при каждом осмотре, иначе испортится вся гроздь.
— С людьми труднее, — заметила Галина. — Одну гнилую ягодку ножницами вырезал, и дело с концом. А человека так не вырежешь. Да и гроздь жалко.
Я попросила не переводить мой брак в виноградарские термины. Она кивнула и на целых пять минут замолчала. Потом всё же сказала, что Виктор Сергеевич наверняка уложит свою выставочную гроздь в самый лучший ящик и подпишет её фамилией. Я впервые за день рассмеялась.
Дом можно собирать заново — по частям.
Утром я всё-таки позвонила Андрею. Спокойно сказала, где лежат мои вещи и где я ночую. Он сразу обвинил меня в спектакле: будто я нарочно втянула соседей, чтобы представить его домашним тираном. Я напомнила, что Галина спросила дорогу у него самого. Он мог назвать сарай, библиотеку, мой телефон, наконец. Но выбрал ответ: «куда угодно».
— Возвращайся, продавай квартиру, и закроем этот позор, — потребовал он. — Отец уже договорился с рабочими насчёт погреба.
— Именно поэтому я и не вернусь, — сказала я. — Вы опять распоряжаетесь деньгами, которых у вас нет, и заранее считаете мою продажу решённым делом.
Я предложила встретиться через неделю с независимым сметчиком и спокойно обсудить, можно ли законсервировать погреб без новых трат. Андрей отказался. Ему казалось, что любой посторонний специалист непременно примет мою сторону, потому что я первой изложу свою версию.
Следующие дни не были ни красивыми, ни героическими. Я моталась между библиотекой, квартирой и комнаткой Галины. Рабочие сняли испорченный пол, электрик заменил часть проводки. Компенсацию мне ещё не выплатили. Я продала старый шкаф, взяла дополнительные часы в библиотеке и решила отложить обои до лучших времён. В одной просохшей комнате поставила раскладушку, но жить там разрешили только после проверки проводки и обработки потолка.
Жители Сум помогали не организованно, не торжественно, а как умели. Анатолий привёз две ровные доски и три кривые, уверяя, что кривые нужны «для характера». Марина нашла недорогую плитку, оставшуюся после ремонта у племянника. Лариса одолжила осушитель и крупно написала на картонке дату возврата. Никто не брался устраивать мою судьбу. Люди просто уменьшали количество мелких забот, и на их фоне большая беда переставала выглядеть безнадёжной.
Рабочие тоже не притворялись спасателями. Бригадир ворчал, когда я меняла решение по полу. Электрик наотрез отказался подключать старую плиту. Штукатур взял аванс и на два дня пропал на другом объекте. Я училась не воспринимать каждую задержку как доказательство правоты свёкра. Ремонт шёл ровно так, как идут настоящие ремонты: с пылью, лишними поездками, раздражением и внезапно закончившейся смесью.
Однажды под снятым плинтусом нашли детский рисунок прежней хозяйки. Девочка нарисовала дом с пятью окнами, хотя в квартире их было всего два. Бригадир хотел выбросить лист вместе со строительным мусором, но я забрала его себе. Не потому, что увидела в этом какой-то знак. Просто мне понравилась мысль: для того, кто рисует свой дом, жильё всегда оказывается больше стен.
По вечерам под виноградным навесом обсуждали мой поступок. Одни говорили, что я должна была помочь старикам, а потом уже требовать свою долю. Другие возражали: Виктор Сергеевич строил погреб будто бы для всего рода, но платить назначил одну невестку. Галина Петровна слушала эти разговоры и одновременно проверяла ящики. Если находила влажную ягоду, поднимала её двумя пальцами и спрашивала, кто опять решил помыть виноград «для красоты». Спор мгновенно возвращался к урожаю.
Мне эти пересуды одновременно помогали и мучили. Я слышала доводы свёкра из чужих уст и снова начинала сомневаться. Их дом действительно требовал ремонта. Татьяна Павловна отдала свои накопления. Андрей работал сверхурочно. Моя квартира могла быстро закрыть долг. Может быть, я и правда защищала стены ценой общего покоя.
А потом перед глазами снова вставали коробки у дороги. Человек, который просит помощи, не выносит твои вещи за ворота, если ты предлагаешь другой выход.
Свекровь приехала без прежней уверенности.
Татьяна Павловна появилась в Полтаве через десять дней. Привезла корзину винограда и мой зимний плащ, который Андрей не заметил в шкафу. Я ждала новых уговоров и заранее собирала силы, но она долго молча ходила по квартире, разглядывая голые стены.
Впервые она увидела ущерб по-настоящему. Андрей показывал родителям фотографии крупным планом, и Виктору Сергеевичу казалось, будто там надо всего лишь заменить кусок потолка. Здесь же Татьяна Павловна увидела снятую проводку, разбухшие дверные коробки, тёмные следы на стенах и голый бетон над головой.
— Всё равно продать было бы проще, — сказала она, но уже без прежней твёрдости. — Молодым уступила бы в цене, они сами довели бы до ума.
Я спросила, почему молодые, по её мнению, справятся, а я — нет. Татьяна Павловна ответила, что мне не двадцать пять и одной будет тяжело. Потом осеклась. Кажется, именно это она повторяла себе, когда отдавала деньги на погреб: одна она тоже ничего не решала, муж с сыном уверяли, что всё просчитано.
Мы пили чай из термоса, сидя среди мешков со строительной смесью. Свекровь призналась, что Виктор Сергеевич хотел оставить после себя дело, которое снова соберёт племянников и внуков возле дома. Дети разъехались, старые кусты постепенно выкорчёвывали, семейные встречи становились всё реже. Хранилище казалось ему способом удержать род рядом. Татьяна поддержала не расчёт, а его страх.
— А меня вы решили удержать продажей квартиры? — спросила я.
Она долго молчала. Потом сказала, что считала моё жильё запасным выходом из их семьи. Пока квартира оставалась целой, ей казалось, что я в любую минуту могу увезти Андрея. После аварии она, как ни страшно признаться, почувствовала облегчение — и теперь стыдилась этого. Но полностью отказаться от прежнего требования не могла: долг никуда не исчез, а дом всё так же старел.
За один разговор я не получила удобную, раскаявшуюся свекровь. Татьяна Павловна не просила прощения и не признала, что я во всём права. Зато предложила то, что действительно могла сделать сама: убрать из проекта погреба свои пожелания, убедить мужа остановить отделку и продать новый охладитель, пока им ещё не пользовались.
Перед уходом она помогла мне снять старые шторы. На одной оставалось пятно после протечки, вторая почти не пострадала. Татьяна Павловна спросила, можно ли забрать их и попробовать отстирать. Я сразу насторожилась: после коробок у дороги любое движение моих вещей казалось угрозой. Свекровь это заметила и впервые обратилась ко мне с простой просьбой, без привычных ссылок на семью.